По сквозняку, ударившему мне в лицо, я понял, что никакой речи об операционной, тем более новой вообще не идет. Повязка страшно воняла камфорным маслом и мазью Вишневского. Я даже не хотел думать, где она побывала до этого. Главный врач повел нас в столовую, где пахло навозом и прошлогодним снегом, затем мы обошли гинекологическое отделение, неврологию, хирургию. Единственным местом во всей больнице, где пахло правдой и где нам позволили снять повязки - был морг. Я увидел ровные ряды катафалков, на которых лежали трупы. Меня возмутил и поразил один вопиющий факт: все тела лежали по парам, по принципу «валета».
- А почему они так лежат? - спросил я, зажимая нос пальцами.
- Это распоряжение министерства здравоохранения, - монотонно пояснил главный врач, давая на себе красного клопа. - В связи с нехваткой средств, выделяемых на морги в этом квартале (по данным губернского управления статистики имени барона Мюнхгаузена, только в прошлом году на морг города Белая Вода было выделено 58786556576555,06 руб. золотом, хотя по моему личному мнению, этим данным грош цена в базарный день) принято решение составлять из трупов геометрические фигуры, или головоломки.
Когда мы снова очутились в автобусе, солнце уставилось на нас с высоты своего зенита.
- Да, господа, - голова переоделся в шикарное вечернее платье, и такую же кружевную шляпку с большим страусовым пером. - Что ни говори, а господин главный врач - наиприятнейший человек! Знаете, а он держит приличную голубятню в районе речного порта, а на въезде в город за собственные деньги установил памятник князю Брэду Питу в полный рост!
Стая ворон, напуганная клаксоном автобуса, взмыла в серое небо прочь от больничного кладбища...
Следующая остановка - почтовое отделение. Красный кирпич хилого одноэтажного здания местами потрескался и стал рассыпаться, черепичная крыша прохудилась в трех местах, а окон не было и вовсе, вернее, они были, но разбитые стекла деревянных рам, кто-то обтянул бычьим пузырем, который громко надувался под порывами холодного ветра. Когда наш автобус подъехал к главному входу, со стороны тракта подкатила разваленная телега, запряженная старой клячей, еле передвигавшей копыта. На мешках с промокшей от дождя корреспонденций сидел мужичок в шапке-ушанке и, держа вожжи, по чем свет стоит, ругал разбитые дороги и свою жалкую лошадь. Из дверей вышел почтмейстер - приятный круглолицый толстяк, с кривыми тонкими ножками. Мне казалось странным, как они выдерживают его грузное тело. Он долго расшаркивался перед делегацией, в основном старался перед головой. Тот даже позволил поцеловать ручку, слегка наклонив голову в глубоком реверансе.
- Хочу вам представить нашего почтмейстера, - голова подтолкнул толстячка вперед, но тот не удержался на своих ножках и повалился в мусорную кучу рядом с телегой.
- Эка сумятица! - крякнул мужичок, скидывая с телеги первый мешок с письмами.
- Куда ты кидаешь, пес! - полицмейстер ударил его сапогом в спину.
Мужичонка поломал шапку и стал кланяться и причитать.
- Барин, не вели казнить, сам видишь у Вай-Фая какая скорость!
- У какого еще Вай-Фая? - удивился полицмейстер, вытирая сапог о тулуп мужичка.
- У кобылы моей, Вай-Фая ее кличут, - он ткнул в круп бедной лошади. - Чтоб ей пусто было!
Тем временем мы вошли в темное, узкое помещение, заставленное деревянными ящиками, доверху набитыми газетами, журналами, письмами, бандеролями, телеграммами и прочими почтовыми изысками. За невысокой стойкой сидело три писца и что есть мочи скрипели перьями, не отрывая своих мордочек от гербовых бумаг, или гроссбухов. Напротив них на высоком стуле восседал карлик в полосатых штанишках и тельняшке. Он держал у рта жестяной рупор, время от времени отдавая короткие, но громкие команды:
- Раз, два, направо, налево, межстрочный интервал соблюдать! За строчки не выходить, раз это на так!
Писцы слушались его беспрекословно, как слушают гребцы своего носового. По прошествии трех минут беспрерывного крика, карлик с флегматичным выражением лица спускался со стула и уходил пить холодный чай с сахаром вприкуску. Воду в самовар наливал ловкий черт в красном переднике и легкой улыбкой на волосатой морде. От него пахло серой и бильярдом.
Мужик в шапке стал заносить мешки, обдав всех присутствующих невыносимым перегаром. Карлик, жуя плесневелый сухарь, выглянул из комнаты, вздохнул и, снова поднеся рупор к губам, рявкнул писарям:
- На приемку корреспонденции, марш!
Писари вскочили со стульев и, сломя голову, стали развязывать мешки. Мокрые, плесневелые конверты смрадным водопадом посыпались из штопаного мешка. Старший писарь - рябой, с кривыми зубами малый, принялся собирать письма в охапку и бегать по помещению, словно сеятель, укладывая их в свободные ящики. Я обратил внимание, что в этом безумном вихре не было никакой логики: ни тебе каталога, ни литерных номеров, ни книг входящей корреспонденции - ничего! Все делалось хаотично и на глазок. Два других писаря тоже не отставали от старшего, громко стуча каблуками по дощатому полу почтамта.