После подробного разговора с хорошо знакомыми ей моими спутниками Марина вопросительно подняла взор на меня. По причине весьма дальнего знакомства с Володей представился я предельно кратко. Выразил соболезнования. Марина устало кивнула головой. Я в двух словах рассказал о съемках Володи и показал взятую с собой фотографию из серии портретов в гримерной, на которой Володя написал мне «добро». Марина слабо улыбнулась:
— А, так это ваши снимки. Володя их любил.
Тут я набрался смелости и спросил, чем бы мог
быть полезен. Неожиданно для меня Марина оживилась и охотно ответила:
— Сейчас у меня одна забота: переснять архив.
Из дальнейшего я понял, что Марина всерьез переживает за рукописи. Что опасается всех и вся: фанатиков-поклонников, недоброжелателей, просто жуликов, КГБ, да мало ли кого могли — по ее мнению — интересовать бесценные листки, исписанные Володиной рукой. Листки, которые хранят тайну рождения его песен, стихов, пока еще никому не известной прозы…
Я обратился к Плотникову. Нет ли у него возможности сделать эту работу? Оказалось, что, к сожалению, подобной возможности нет. После такого ответа я и попросил Марину доверить эту работу мне. Марина, обрадованная моим согласием, столь же неожиданным, вероятно, как и само мое появление, сразу же перешла на деловой тон. Прежде всего сказала о главных условиях: работа должна быть сделана срочно из-за предстоящего ее отъезда, и ни один листок не должен быть вынесен даже на короткое время за стены Володиной дачи. При этом она показала рукой через распахнутое окно на аккуратный домик с высокой крышей в глубине участка.
Ближе к вечеру проведать Марину зашел сосед по дачному поселку писатель Юрий Трифонов. Состоялся короткий разговор, который меня буквально потряс. Некое резюме, сделанное Мариной в конце этого разговора, окончательно прояснило ситуацию:
— Во-первых, ни о каком издании мною Володиных стихов за рубежом, прежде чем они будут
опубликованы здесь, на его родине, не может быть и речи. Это я обещаю. А во-вторых, весь творческий архив Владимира я готовлю к передаче в ЦГАЛИ, почему и спешу снять с рукописей фотокопии.
На следующий день работа над архивом началась. Практически всю следующую неделю я безвылазно сидел на даче.
Сначала Марина категорически не хотела появляться на Володиной даче. Жила она в доме у Володарских. Но я попросил ее обязательно приходить на дачу: бессмысленно же снимать творческий архив поэта хотя бы без самого предварительного разбора, как груду случайных бумажек. После долгих уговоров Марина появилась, вооружившись бутылкой сухого шампанского и ментоловыми сигаретами. Начала разбирать драгоценные листы, каждый из которых будил в Марине столько воспоминаний! Много за эти недолгие дни узнал я о Володе. Это наполнило иным смыслом личные впечатления от редких встреч с ним. Рассказала Марина и о самой даче — как ее задумали и строили, как мечтали пожить в ней. А провели здесь, по сути, несколько дней. Я обратил внимание, что на торцах двух ступеней винтовой лестницы на уровне головы человека среднего роста наклеена широкая пластырная лента. Потрогал. Под пластырем что-то мягкое, похоже, вата. Марина пояснила, что это ее рук дело: Володя как-то ударился головой, собравшись идти спать на второй этаж…
Работа над архивом шла споро. По мере разборки и сортировки листов по каким-то понятным только Марине признакам я их фотографировал и сразу же проявлял пленки в ванной комнате.
По залу, на специально натянутой для этого веревке развешивал для сушки. А потом свернутые просушенные пленки Марина бережно заворачивала в фольгу и складывала одну за другой в ка-кую-то большую пиалу. Сон словно избегал меня, давая возможность быстро сделать все необходимое. Засиживались допоздна, пока Марина не уходила к Володарским. Ну а я ненадолго засыпал прямо в кресле или на диване у камина.
Когда работа была в основном закончена, Марина попросила фотографию, подаренную мне Володей, и рядом с его автографом написала: «Спасибо Вам». Поскольку к этому времени Марина разрешила мне перейти на «ты», я удивился, мол, почему «Вам».
— Да потому, что я благодарна не только тебе, но и Нилочке (жене Д.Чижкова. — В.П.), которая терпеливо переносила твое отсутствие столько дней.
За это время я действительно уезжал с дачи лишь один раз. И то не домой, а для того, чтобы с Севой взять на короткое время у Семена Владимировича Высоцкого — по предварительной договоренности с ним Марины — семейный альбом с детскими и юношескими фотографиями Володи. Некоторые из них, отобранные наряду с теми, которые были в доме у Володи и Марины, я тоже переснял по ее просьбе. <…>
В тот вечер повидаться с ней приехали Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером. Их сопровождал большой веселый черный пудель, присутствие которого как-то скрасило грустную обстановку. За несколько дней разборки рукописей Марина уже немного поборола в себе страх перед дачей, навсегда покинутой Володей. Поэтому пригласила гостей посидеть у Володиного камина. И опять — воспоминания, воспоминания…
А накануне к Марине приезжал опальный Андрей Тарковский. Разговор складывался какой-то совсем уж невеселый. Может, потому неуместной показалась мне и фотосъемка. К скорби о только что ушедшем друге примешивались неясные тревожные ожидания крутых поворотов и в собственной судьбе, в которой уже сгущались пока еще размытые тени, падающие из трагического будущего Андрея.
В один из дней моего пребывания на даче разговор продлился почти до предрассветного часа. Марина рассказывала о последнем дне с Володей, когда она провожала его из Парижа, вынужденная сама остаться из-за тяжелого состояния здоровья одной из своих сестер — Одиль Версуа. Было это 11 июня 1980 года. К сожалению, в книге «Прерванный полет» при первом упоминании этой даты допущена оплошность: вместо «июнь» напечатано «июль». Я хорошо запомнил эту дату, поскольку накануне — день моего рождения.
Перед посадкой в самолет Владимир протянул Марине какую-то почтовую открытку. Среди написанных кем-то строк были и другие — с его характерным почерком. Как бы поясняя понятный только им двоим смысл этого шага, сделанного в тяжкой для него атмосфере возникших тогда сложностей, Володя сказал: мол, прими новое стихотворение как обещание, что все еще у нас будет прекрасно. Но в последний момент Володя открытку забрал, заверив, что пришлет доработанный текст почтой.
Когда Марина вылетела в Москву на похороны, она почему-то все время думала: где же может быть та открытка. Ведь со времени их прощания прошло полтора месяца. Боялась, что открытку найти не удастся. Но чудо! Она лежала на комоде в их спальне, перед иконой, словно сознательно положенная Володей для Марины.
Я спросил Марину, почему же мы не пересняли этот, может быть, самый важный «лист архива», где хранится сейчас открытка? Марина ответила, что с того дня, когда она вновь обрела этот чуть было не утраченный кусочек картона, исписанный рукой Володи, она с открыткой не расстается. И сейчас открытка в ее сумочке, в доме Володарских. Но поскольку уже очень поздно, то перефотографировать открытку придется завтра утром.
Однако в суете утренних сборов после короткого ночного отдыха сделать это мне так и не удалось. Позднее ксерокопию открытки передаст мне Сева. С нее уже в январе 1982 года будет сделана первая публикация этого, вероятно, действительно последнего Володиного стихотворения. Из-за своего трагического содержания оно не могло стать еще одной его песней. Оно стало его соборованием, последней и теперь уже всенародно оглашенной исповедью Владимира Высоцкого.
Утром наступившего дня я вдруг решил — и опять не знаю почему — поснимать интерьер Володиной дачи и общий ее вид. Марина в это время затеяла возню с двумя мотавшимися по участку великолепнейшими псинами. Вероятно, чувствуя, что имеют дело с опытной и ласковой собачницей, псы, отталкивая друг друга, упорно домогались чести лизнуть ей руку. Я не упустил возможности снять эту умилительную сцену.