Я с силой закусываю губу, до боли, и проглатываю свои оправдания.
— Мы… мы разошлись, — глухо выдавливаю я, чувствуя вкус крови на языке. — Это было решение Веры.
— Решение Веры? — язвительно переспрашивает Лиза, и вот оно, новое обвинение, которое я не могу парировать. — А то, что она одна на двух работах вкалывала, чтобы Алису поднять? То, что мы всем селом им помогали, пелёнки, каши? Это тоже её решение? А тебе хоть раз в голову пришло позвонить и спросить: «Вер, тебе помочь?» Нет? Зато в столице устроился, по ресторанам, наверное, развлекался, да? Легко быть святым, когда за твоей спиной другие горбатятся!
Каждое слово как удар хлыстом. Она права. В каком-то смысле права. Я не знал о ребёнке, но я и не искал. Ушёл, залил боль работой и одиночеством, построил стену. И теперь расплачиваюсь.
— Ты ничего не знаешь, — прерываю я её, но в моём голосе уже нет прежней силы, одна усталость.
— Я знаю, что сестра была несчастна из-за тебя! Знаю, что ты её бросил! Может, ты и в аварии виноват? Может, из-за тебя она за рулём так убивалась, что не справилась с управлением?
От этих слов у меня перехватывает дыхание, будто меня ударили ножом под дых. В глазах темнеет. Я прислоняюсь лбом к холодной стене в прихожей.
— Молчи, — прерываю я её, голос срывается.
— Не затыкай меня! Я не позволю тебе забрать у Алисы последнее, что осталось от матери! Или ты отказываешься от квартиры, или завтра же опека получит звонок о том, какой ты «образцовый» отец. Подумай. Мне нужно знать твой ответ до их визита. До девяти утра.
Щелчок в трубке. Она отрубает вызов, оставляя меня в полной тишине, нарушаемой только звуком воды из кухни.
Я медленно опускаю телефон. Поворачиваюсь и вижу две пары глаз, устремлённых на меня. Ника смотрит с пониманием и тревогой. А Алиса — с тем самым пустым, отрешённым взглядом, в котором вдруг, как мне кажется, мелькает вопрос и недоверие. Она слышала. Не всё поняла, но почувствовала.
Девочка аккуратно ставит вымытую чашку на сушилку. Этот тихий, осторожный звук громче любого крика. Всё становится на свои места. Опека, Лиза, квартира — всё это было фоном. Главное стоит у раковины в моей грязной квартире и молча ждёт, не веря никому. И этому молчанию нужно доказать, что я — не тот, кем меня выставляют. Прямо сейчас.
В нашем литмобе "Папа может всё" стартовала ещё одна замечательная история
Миланы Лотос "Внимание! Мы ищем маму" https://litnet.com/shrt/6icL
глава 8
Стою посреди комнаты, до сих пор сжимаю мобильник так, что пальцы затекают. Дышу, словно спринт на две сотни метров пробежал, взгляд упёрся в писунок на ламинате. Пипец эта Лиза, совсем кукухой поехала. Её слова — «опека», «права», «квартира» — будто гвоздями вбили в мозг.
— Егор, вот эти мешки надо отнести на свалку, давай прям сейчас, чтобы не мешали, а я полы до конца дотру, — голос Ники, чёткий и рубящий, выдёргивает меня из внутреннего диалога с младшей сестрой Веры. Ника не спрашивает, не ноет, прямо приказывает. И сейчас это — единственное, что меня заставляет вынырнуть из хаоса мыслей.
Поднимаю глаза. Соседка стоит, упёршись руками в бока, и смотрит на меня так, будто я только что заявил, что собираюсь лечь и умереть. Бровь вздёрнута, взгляд жёсткий. Маякует без слов: «Соберись, тряпка».
— Ага, щас, — делаю глубокий вдох-выдох, пытаясь выдавить из себя ядовитые гаости Лизы, бросаю взгляд на Алису, которая у кухонной стойки, будто автомат, вытирает уже давно вымытые чашки (спина прямая, взгляд в никуда). — Мусору не место в прибранном доме. Сейчас всё чисто будет.
Хватаю чёрные, переполненные пакеты. Ноги сами несут вниз по лестнице, седьмь этажей вниз пролетаю на автопилоте. Каждый шаг отдаётся в висках. Так, значит, Лиза в городе. Не уехала, как клялась. Специально опеке наплела, чтобы от греха подальше. И всё ради маминой квартиры. Чтоб ей пусто было. Гадство какое-то, как таких земля носит.
Швыряю пакеты в контейнер с таким звоном, что соседская кошка шарахается в кусты. Обратно тащусь медленно, будто ноги в бетон залили. В лифте ловлю своё отражение в грязном зеркале: осунувшееся лицо, синяки под глазами. Герой-отец, блин.
Возвращаюсь. В студию вхожу и замираю на пороге. Пол блестит, пахнет мокрым деревом и чистой. А на диване — картина, от которой что-то внутри туго сжимается. Ника откинулась на подушки, расслабленная, а рядом Алиса. Сидит прямо, спина в струнку, руки на коленях сжаты в кулачки. Но она тут. Не сбежала в угол.