Секунду лифт стоит на месте, затем с глухим стуком дёргается и... глохнет. Свет на панели этажей меркнет и вспыхивает снова. Но мы не едем. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь натужным гудением механизма.
— Э-э-э... Егор? — Ника смотрит на панель, потом на меня.
Я несколько раз тыкаю в кнопку «7». Никакой реакции. Затем жму кнопку «Открыть». Тишина. Сердце начинает биться чаще. Я методично прохожу по всем кнопкам. Лифт не двигается. Мы застряли.
— Так, не паникуем, — говорю я, больше себе, чем им, и тянусь к кнопке вызова диспетчера, долгий гудок, потом второй, никто не берёт трубку.
— Охренеть, — тихо ругаюсь я. — Значит, так.
В этот момент Алиса, прижимается спиной к стене лифта. Её глаза снова становятся огромными от ужаса. Она начинает часто-часто дышать, почти задыхаться.
— Алиса, всё хорошо, дыши глубже, — Ника тут же опускается перед ней на колени, пытаясь поймать её взгляд. — Мы просто немного застряли. Нас скоро выпустят. Всё в порядке, малышка.
Но Алиса не слышит. Её взгляд блуждает по маленькой металлической коробке, в которой мы оказались в заточении. Она начинает трясти головой, беззвучно, отчаянно.
И вдруг, сквозь прерывистое дыхание, она выдыхает не слово, а какой-то обрывок фразы, от которого у меня кровь стынет в жилах. Её голос: тонкий, пронзительный шёпот ужаса:
— Как тогда... в машине... я и мама...
Она не договаривает. Её глаза закатываются, ноги подкашиваются, и она медленно оседает на пол лифта, в обмороке, прямо на руки к Нике.
Кара Райр "Ищу жену или Мама, ты в розыске!"
https://litnet.com/shrt/AeHQ
глава 12
Мир сужается до размеров лифтовой кабины, до обмякшего тела дочери, безжизненно повисшего на руках у Ники.
— Алиса!
Словно кто-то вдавил кнопку «тревога» в моей голове. Я выхватываю дочь из объятий Ники, прижимаю к себе.
— Алиса! Алиса! Слышишь меня?
Тормошу её за щёки, похлопываю, пытаясь увидеть хоть какую-то реакцию. Страх, холодный и липкий, сковывает меня. Трясу её за плечи, и тут она резко, с судорожным всхлипом, вдыхает. Глаза распахиваются, полные абсолютного, животного ужаса. Она не видит меня. Она видит что-то другое.
— Не двигается... — вырывается у неё прерывистый, хриплый шёпот, она задыхается, ловя ртом воздух. — Темно... мама... мама не дышит...
Время останавливается. Эти обрывки фраз бьют меня по голове, как молоток. Она об аварии. О той самой аварии, в которой погибла Вера. Она там была. Она всё видела. Она была в той самой перевёрнутой, тёмной машине, рядом с телом мёртвой матери.
С тихим, пронзительным вскриком она вцепляется в меня мёртвой хваткой, пальцы впиваются в плечи, а лицо с силой утыкается в мою грудь. Всё тело девочки бьёт крупная дрожь, как в лихорадке.
— Всё, всё, я тут, ты в безопасности, — бормочу я, охватывая её плотнее, чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердечко, каждый мускул в моём теле напряжён. — Мы вместе, в лифте. Всё в порядке. Я никуда тебя не отпущу.
Я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к стене, не отпуская Алису. Она не плачет, вся сплошной комок боли, немой крик, запертый внутри.
Ника, бледная как полотно, смотрит на нас, и я вижу, как она понимающе закрывает ладонью рот. Теперь и она всё поняла. Она снова начинает давить на кнопку вызова, и в её голосе прорывается настоящая паника:
— Алло! Пожалуйста! Ребёнку плохо! Нужна помощь, быстрее!
И тут из-за двери доносится приглушённый крик:
— Там кто есть? Не волнуйтесь! Мастера уже вызвали, он скоро будет! Минут через двадцать!
«Двадцать минут». Эти слова повисают в воздухе, как приговор. Двадцать минут в этой железной коробке, которая для моей дочери сейчас та самая перевёрнутая машина, та самая ловушка, где она осталась одна с погибшей мамой.
Я прижимаю её ещё крепче, целую в макушку, глажу по спине, шепчу бессвязные слова утешения. Но в голове стучит только одна мысль, ясная и чудовищная: «Она там была. Она всё видела. А я... я даже не догадывался, через какой ад она прошла».
Время в лифте теряет всякий смысл. Оно измеряется не минутами, а медленным, едва уловимым возвращением Алисы. Сначала я просто чувствую, как постепенно, миллиметр за миллиметром, ослабевает её хватка. Пальцы, впившиеся мне в плечи, разжимаются, оставляя на ткани влажные от пота и слёз пятна. Её дыхание, ещё недавно рваное и поверхностное, становится глубже, хотя и всё ещё неровным.