Я не шевелюсь, боясь спугнуть это хрупкое затишье. Продолжаю гладить её по спине, но теперь уже не так судорожно, а почти ритмично, укачивающе.
— Всё хорошо, — снова и снова тихо бормочу я. — Я здесь. Мы вместе.
Ника, видя, что самый острый приступ прошёл, тоже медленно опускается на корточки рядом с нами, создавая своим присутствием некое подобие защитного круга. Она не говорит ничего, просто дышит ровно и спокойно, и это, кажется, тоже помогает.
И вот Алиса делает первый осознанный шаг — она чуть отстраняется. Не рывком, а медленно, будто противясь собственной слабости. Её лицо, заплаканное и раскрасневшееся, всё ещё обращено ко мне, но взгляд уже не безумен. В нём усталость, глубокая, пронзительная усталость, и стыд.
Алиса поднимает руку и тыльной стороной ладони вытирает щёки, потом нос. Движения её становятся собранными, почти механическими. И в этот момент я с болью понимаю, что окно в её душу, так недолго распахнутое шоком, захлопывается. Она снова возводит стены.
Медленно соскальзывает с моих коленей. Я инстинктивно протягиваю руку, чтобы поддержать, но она уворачивается от прикосновения, негрубо, а с той же отстранённой вежливостью, что была у неё с самого утра. Отступает на шаг назад, потом ещё один, пока её спина не упирается в холодную металлическую стенку лифта.
Замирает.
Голова опущена, руки за спиной, худенькие плечики напряжены. Она снова стала неслышным и невидимым существом, старающимся занять как можно меньше места. Только заплаканные ресницы и лёгкая дрожь в подбородке выдают пережитый ужас. Всё остальное — сомкнувшаяся скорлупа. Эмоции, которые только что выплеснулись наружу с такой разрушительной силой, снова стали её личной тайной, её крепостью, куда мне хода нет.
Мгновение назад она была моей маленькой девочкой, которая искала защиты у меня на груди. Теперь между нами снова выросла стена. Опускаю голову, чувствуя своё поражение.
И вдруг тишину разрывает лёгкий, почти весёлый голос Ники.
— Знаете, а однажды я застряла в фотостудии, — мы с Алисой одновременно поворачиваем к ней головы.
Ника сидит на корточках, прижавшись спиной к стенке лифта, на её лице играет самая что ни на есть беззаботная улыбка, будто мы не в застрявшем лифте, а на пикнике.
— В лифте — это ещё цветочки. Здесь люди постоянно ходят, можно покричать, кто-нибудь обязательно придёт на помощь. А я была в костюмерной, складывала реквизит в сумки, и меня там случайно закрыли, а телефон сел! — Она смеётся, и звук этот такой искренний и заразительный, что кажется, он отталкивает стены лифта чуть шире. — Просидела там четыре часа, пока меня не нашли. Чтобы не сойти с ума, придумала себе развлечение — примеряла все шляпки подряд и разговаривала с манекенами. Дала им всем имена и даже придумала характеры.
Я не могу сдержать короткий, хриплый выдох, что-то среднее между кашлем и смехом. А главное — я вижу, как плечи Алисы, бывшие острыми и напряжёнными, слегка расслабляются. Она не смеётся, нет. Но её сжатые за спиной кулачки медленно, почти незаметно, разжимаются.
— Вот так, — Ника обводит нас своим лучистым взглядом, — уверена, что совсем скоро нас вытащат отсюда и мы наконец-то разложим продукты в холодильник. Хорошо, что взяли мороженое в ведёрке, оно хотя бы не растечётся по всему пакету.
Уголки губ Алисы слегка приподнимаются, девочка выдыхает.
И в этот самый момент, лифт с глухим скрежетом и щелчком дёргается. Свет на панели горит ровно. Слышен натужный гул мотора. Мы замираем, боясь дышать.
С лязгом и скрипом двери лифта медленно, с трудом, начинают расходиться. За ними освещённый подъезд и растерянное лицо лифтёра с ключом в руке.
— Ну вот, вроде ожил, — бормочет он, почёсывая затылок. — Всем выходить, пока опять не встал.
Ника первая выскальзывает наружу с охапкой пакетов, облегчённо выдыхая. Я медленно поднимаюсь, колени ноют от напряжения. Гляжу на Алису, которая всё так же стоит в своём углу, но уже прижимая к груди коробку с блёстками.
— Пойдём, дочь, — говорю я тише обычного, пропуская её к выходу и начиная выставлять на площадку коробки с будущей кроватью.
Алиса секунду смотрит на меня, потом медленно, нерешительно, делает шаг из своего угла и выходит из лифта.
— Едрить-колотить! — вдруг взрывается лифтёр, наблюдая, как я выволакиваю из кабинки очередную габаритную коробку. Он смотрит то на гору коробок в лифте, то на меня, то на Алису с Никой, и его лицо расплывается в ухмылке. — Так я и думал! А вы на какой этаж собрались? На седьмой? С таким-то грузом? Да вы, батенька, оптимист!