Ещё одна история нашего литмоба "Папа может всё"
Женя Громова "Ляля ищет маму"
https://litnet.com/shrt/1HM4
глава 14
— Понимаешь, Егор, — её голос срывается, но она заставляет себя говорить, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. — У меня был заказ. Дорогой. Я сделала эскиз, заказчик его утвердил. В назначенный день я пришла в его дурацкую квартиру и разрисовала ему целую стену. Всё по договору. А он... он теперь не оставляет меня в покое.
Она делает короткую паузу, чтобы перевести дыхание, её пальцы нервно теребят лямку джинсового комбинезона.
— Сначала звонки. «Обсудим детали», «Приезжай, выпьем кофе». Потом звонки стали другими. Настойчивыми. Грубыми. А после он просто стал приходить в студию, где я работаю, как домой! Садится в кресло и сидит, смотрит через стеклянную стену на меня, говорит моему начальству, что мы «друзья». А с недавнего времени... он начал встречать меня. Стоит и ждёт. И говорит... — её голос превращается в шёпот, полный стыда и ярости, — говорит, что если я не стану его девочкой, он порушит мне всю карьеру. Обещает разослать всем заказчикам отзывы, что я неадекватная, что я ворую идеи, что я...
Стоим на балконе, и её слова повисают в холодном ночном воздухе. Мозг отказывается склеивать эти обрывки в цельную картину. Эта женщина, что час назад командовала мной с энергией полевого командира, распределяла задачи и буквально на своих плечах вытягивала меня и Алису из трясины отчаяния... У неё не может быть таких проблем. Это не вяжется с её образом.
И из меня вырывается короткий, нервный смешок. Глупый, рефлекторный, слетающий с губ помимо моей воли.
— Ника, да перестань, — качаю я головой, всё ещё не в силах поверить. — Ну, бывают же такие мужики... с приветом. Манера у них такая, деревенская, настырная. Топический кретин, что с него взять? Отшей его раз и навсегда, жёстко, без этих своих художественных экивоков. Скажи прямо, и всё.
Я ожидаю, что она вздохнёт с облегчением, что я всё так просто разрешил. Но вместо этого вижу, как её лицо искажается. Не от обиды, а от чистой, неприкрытой ярости. Её глаза сужаются до щёлочек, губы белеют.
— Ты думаешь, я не пробовала? — её голос: низкий, шипящий шепот, который режет слух острее крика. — Я его и на русском, и на матерном посылала. В офисе при всех кричала, чтобы он отстал. В лицо дверью хлопала. Я ему говорила всё, что только можно придумать! Но он не уходит. Уже целый месяц, Егор! Как маньяк. И я уже... я уже реально боюсь выходить из дома.
Она произносит последнюю фразу, и её голос срывается. Она отворачивается, но я успеваю увидеть, как её подбородок предательски дёргается. И вот только сейчас, сквозь свою усталость и глупое мужское не восприятие, я, наконец, разглядываю её по-настоящему. Не «соседку-художницу», которую я всё время считал немного «отлетевшей», а женщину, которая месяц живёт в настоящем, изводящем страхе.
Идиотский смешок застревает в горле комом стыда. Это не игра. Это не «ухаживания». Это преследование.
— Ника... — мой голос звучит хрипло, я откашливаюсь, пытаясь прочистить горло, забитое этим комом. — Прости. Я... Я несу полную херню. Абсолютную. Просто в голове сегодня такая каша из Алисы, Лизы, опеки, этой чёртовой кровати... Но это не оправдание. Я неправ. Серьёзно. Прости.
Она не поворачивается, лишь её плечи чуть вздрагивают. Мне катастрофически мало этих слов. Я делаю шаг ближе, осторожно, как к раненому зверю, чтобы не спугнуть.
— Расскажи всё. Скажи, что я могу сделать. Прямо сейчас. Хочешь, поедем в полицию? Я с тобой, буду на каждом слове настаивать. Или... — я на секунду запинаюсь, — ему нужно, чтобы с ним поговорили «по-мужски»?
Я не знаю, что именно значит эта фраза в такой ситуации, но я готов стать той самой каменной стеной, о которой она, оказывается, не просто так просила.
Она медленно поворачивается ко мне. Слёз нет, но глаза горят сухим, яростным огнём.
— В полицию, — она произносит это слово с горькой усмешкой. — Ходила. Написала заявление. Мне сказали: «Ну, угроз причинения физической расправы не было, насилие не зафиксировано. Мы поговорим с обвиняемым по душам». Они поговорили. На следующий день он прислал мне букет цветов с запиской: «Извини, что довёл до ментов».
Я сжимаю кулаки. Гнев, чистый и ясный, наконец-то пробивается сквозь усталость и стыд.