Он кивает мне коротким, вежливым кивком, бросает на Нику быстрый, недоверчивый взгляд и выходит, стараясь сохранить достоинство.
Дверь закрывается. Я убираю руку с талии Ники. Она отходит на шаг, дышит прерывисто, не в силах поднять на меня глаза.
— Егор... — её голос дрожит, полный шока, смущения и одновременного облегчения. — Можно было бы и без поцелуя обойтись, здесь же ребёнок.
— Ты сама просила максимально естественно, — не понимаю я её претензий, вспоминаю мягкие губы и так хочу повторить. — Если бы я просто зашёл и поздоровался, такого эффекта не было бы, правда, дочь?
Оборачиваюсь к Алисе. Она стоит у двери, крепко сжимая свой стакан с горячим шоколадом, и на её лице я вижу едва сдерживаемую смешливую улыбку. Глаза сияют одобрением, и в них читается: «Ну ты даёшь, пап!»
Ещё одна история нашего литмоба "Папа может всё"
«Сыночек для босса» от Ники Лето
https://litnet.com/shrt/Af4U
глава 20
Ника отступает ещё на шаг, будто боится, что я снова её схвачу. Ладно, понятно, я нормальный, понимаю, что нельзя с места в карьер, хотя честно был бы совсем не против. Отхожу к стене, прислоняюсь плечом, давая ей пространство. В воздухе висит неловкость, густая, концентрированная, заставляющая делать усилие на вдохе.
— Расслабься, — говорю я Нике, разбивая молчание. — Миссия выполнена, этот прилипала ушёл. Но для пущего правдоподобия нам с Алисой надо здесь ещё минут тридцать потусить. А потом нам по плану в школу, к Маргарите Петровне. Надо ребёнка во второй класс пристроить, пока опека не пришла с вилами.
Ника нервно выдыхает, проводит рукой по волосам. Потом её взгляд падает на стаканчик с капучино на столе. Она берёт его, делает осторожный глоток и вдруг щурится, на её лице проступает удивлённое удовольствие.
— С корицей... — говорит она, глядя на меня поверх стаканчика. — Как ты угадал, что я люблю именно с корицей?
Вопрос застаёт меня врасплох. А чёрт его знает, как угадал. Сказал наугад, когда заказывал. Просто показалось, что она на корицу похожа — тёплая, с характером.
— Везучий, — хмыкаю я, отводя взгляд и делая глоток своего американо. Горькая бодрость разливается по жилам.
Но Ника уже не смотрит на меня. Её внимание переключилось на Алису, которая всё так же стоит у двери, но теперь с интересом разглядывает огромное полотно, прислонённое к стене.
— Алиса, иди сюда, солнышко, — мягко говорит Ника, и в её голосе снова появляются те самые, тёплые нотки, что были вчера. Она будто отряхивается от всей этой истории с Сергеем Владимировичем, как стряхивает блёстки с футболки. — Хочешь, я покажу тебе, чем тут пахнет? В прямом смысле.
Алиса медленно отрывает взгляд от картины и смотрит на Нику. Та улыбается ей и манит пальцем. Девчонка делает неуверенный шаг вперёд, потом ещё один.
— Вот, понюхай, — Ника подносит к её носу баночку с тёмным порошком. — Это умбра. Пахнет землёй, да? А это — берлинская лазурь. Холодная.
Алиса осторожно нюхает, её глаза расширяются. Она смотрит на палитру, на тюбики с красками, на кисти, разбросанные повсюду. В её позе уже нет прежней готовности сбежать — есть настороженный, но живой интерес.
Я откидываюсь на стене, наблюдаю за ними. Вижу, как Ника берёт чистый лист и что-то быстро набрасывает углём. Алиса неотрывно следит за движениями её руки. В студии, пахнущей кофе, скипидаром и краской, наконец-то становится спокойно. Тишину нарушает лишь скрежет угля по бумаге и счастливое сопение Алиски, втягивающей носом запах масляной краски.
Ника чувствует мой пристальный взгляд в спину, оборачивается и по её лицу пробегает тень смущения. Она отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, и в её глазах читается досада.
— Егор, я... я совсем забыла спросить, — она произносит это тихо, с искренним раскаянием. — Как вообще прошло утро? Проверка? Я со своими проблемами, даже не поинтересовалась...
Её беспокойство такое настоящее, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Кто вообще эта женщина, что переживает о нас, как о самых близких?
— Да ничего, — отмахиваюсь я, но не могу сдержать кривую ухмылку. — Вырулили. Твои блёстки, кстати, произвели фурор. Валентина Матвеевна, грозный сотрудник опеки, аж щуриться от них начала. Сказала, мол, «творчество — это полезно». Похоже, наша суровая бабуля имеет слабость к искусству. Словно смягчилась на полградуса, а для неё несвойственная слабость.