— Договор расторгнут, — говорю я твёрдо. — Ищите другое жильё. У вас есть неделя.
— Да вы что, я же заплатил! — начинает он возмущаться, но я его перебиваю.
— Разбирайтесь с Лизой. Это ваши проблемы. Через неделю квартира должна быть свободной.
Поворачиваюсь к Анне Васильевне.
— Извините, что я так бессовестно трачу ваше время, но мне нужно отъехать за ключом.
— Всё нормально, я с вами, — тихо говорит она, и в её глазах я читаю поддержку.
Дорога до Полевой кажется вечностью. Лиза выходит из подъезда бледная, злая, избегая смотреть мне в глаза. Молча протягивает ключ.
— Там... там всё, как было, я просто сложила в одном месте, — бросает она и, развернувшись, быстро уходит.
Возвращаюсь в квартиру. Арендатор, хмурый, сидит на кухне и громко мешает ложкой чай, видимо, выражая таким образом своё недовольство. На это мне вообще пофиг, прохожу мимо него, вставляю ключ в замок той самой запертой комнаты. Поворачиваю. Щелчок звучит оглушительно в тишине квартиры.
Дверь открывается. Воздух неподвижный, густой, пахнет пылью и застоявшимися духами Веры — лёгкими, цветочными. Комната замерла во времени. На кровати — сложенные одеяла и куча постельного. На тумбочке стопками книги, сверху женская заколка для волос. На столе детские рисунки Алисы, аккуратно разложенные под стеклом. В углу кроватка дочери, а над ней балахон с жёлтыми звёздами на тёмно-синем фоне (автоматом в голове проносится мысль сделать ей такой же на её нынешней кровати).
Стою на пороге, и по спине бегут мурашки. Это не просто комната. Это мавзолей. Где в одном месте собраны части их общей жизни, от которой меня отсекли. На полу коробки с какой-то посудой, большие чёрные мешки (видимо, с вещами), большой телевизор аккуратно прикрыт простынёй и засунут в проём между столом и тумбочкой. Всё именно так, как при посмертной уборке, когда не выбрасывают сразу, а убирают в дальний угол, чтобы не сталкиваться глазами. С чего начинать?
Анна Васильевна осторожно входит следом, её взгляд скользит по немым свидетельствам чужого счастья.
— Егор Сергеевич, — говорит она тихо, — давайте сосредоточимся на главном. На том, что действительно нужно Алисе. Одежда, её любимые игрушки, книги.
Киваю, стараясь дышать ровнее. Начинаю со шкафа. Аккуратно складываю в коробку платья, джинсы, кофты. Руки сами запоминают текстуру тканей, размеры. Потом перехожу к полке с игрушками. Беру потрёпанного мишку, какого-то пёстрого попугая. Действую на автомате, отсекая эмоции. Просто задача. Выполнить.
И тут мой взгляд падает на верхнюю полку шкафа. Там в пыльной тени, лежит большой картонный альбом с потёртой кожаной обложкой. Сердце замирает. Знаю, что не надо. Знаю, что это больно. Но рука сама тянется, снимает его.
Открываю. Первая же страница — удар под дых.
Мы с Верой. Лето. Я молодой, глупый, с раздолбайской улыбкой до ушей, обнимаю её за плечи. Она прижимается ко мне, заливаясь счастливым смехом, который я почти физически слышу сквозь годы. Её глаза сияют. Мы смотрим друг на друга так, будто весь мир для нас — только мы двое.
Листаю дальше. Вот мы на пикнике. Вот я несу её на руках через лужу. Вот она кормит меня с ложки тортом. Кадры нашей жизни, которую я сам когда-то похоронил, уехав в город. Счастье, которое казалось таким прочным и вечным.
Переворачиваю страницу. И всё во мне обрывается.
Более позднее фото. Вера одна. Она сидит на этом диване, что сейчас стоит в комнате. Живот уже заметно округлился. Она смотрит в объектив, улыбается, но в её глазах... в её глазах нет прежнего безудержного счастья. Есть усталость. Грусть. И какая-то бесконечная, тихая надежда. Она была уже беременна Алисой. Одна.
И я... меня там нет. Я уже был далеко. Строил свою карьеру, свою новую жизнь. Без неё.
Похолодели пальцы. Альбом выскальзывает из рук и с глухим стуком падает на пол, рассыпая старые фотографии веером воспоминаний. Я отшатываюсь, прислоняюсь лбом к холодной стенке шкафа. Дышу, как после спарринга, грудью ловя воздух. В висках стучит: «Бросил. Ты её бросил. И она одна... одна растила твою дочь».
— Егор Сергеевич...
Тёплая, мягкая рука ложится мне на плечо. Анна Васильевна. Она не пытается ничего говорить. Просто стоит рядом. Её молчаливое присутствие — единственный якорь в этом море вины и боли, что накрывает меня и не даёт нормально дышать.
Через минуту, может, две, я с силой отталкиваюсь от шкафа. Глаза мокрые. Тру их кулаком, как ребёнок.
— Всё... всё нормально, — сиплю я, но голос срывается.
— Это всегда тяжело, — тихо говорит Анна Васильевна, она наклоняется, осторожно собирает фотографии и кладёт альбом в коробку, поверх детских вещей. — Но это её история, Егор Сергеевич. И ваша. Не прячьте её. Как-нибудь... потом, когда будет легче, вы вместе с Алисой посмотрите.