Подхожу ближе, чтобы разглядеть черты её лица, и вижу глаза. Большие, серые, точно такие же, как у Веры. И в них нет ни страха, ни надежды. Только пустота. Пустота, в которой тонет всё: и этот казённый кабинет, и голос чиновницы, и моё собственное отчаяние.
Вся моя злость на несправедливость жизни, моё отрицание создавшейся ситуации рушится в одно мгновение. Это не абстрактная «дочь», которая неожиданно свалилась на мою голову. Это живой, настоящий, абсолютно беспомощный ребёнок. И он брошен. И теперь я, своим опозданием, своим страхом, своим пьяным вечером, бросаю его снова.
Валентина Матвеевна что-то говорит мне про документы, про завтрашнюю проверку, про необходимые справки. Я ничего не слышу. Смотрю на Алису. И впервые за долгие годы чувствую вину. Такую всепоглощающую и тяжёлую, что под её весом подкашиваются ноги.
В горле встает ком, а глаза предательски застилает влага. Чёрт, да ей бы в куклы играть, а не вот это вот всё. Я сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах.
— Ветрова, где твои вещи?
Грубое обращение по фамилии режет уши в кровь, сейчас бы как всадил этой Валентине Матвеевне в нос за такое. Неужели она не видит, как девочке плохо?
Алиса сползает со стула и берёт в руки маленький рюкзачок, замирая и тем самым показывая, что она готова.
— Это твой папа, теперь ты будешь жить с ним, я завтра приду и проверю, как ты устроилась на новом месте. Если тебе что-то не понравится, можешь смело мне говорить, поняла?
Алиса кивает, даже не поднимая на тётку взгляда. Матвеевна недовольно хмыкает и вручает мне папку с бланками, которые я должен заполнить к завтрашнему приходу.
Через некоторое время, я уже не помню как, мы оказываемся на улице. У меня в одной руке разбитый телефон, в другой — какой-то пластиковый пакет с вещами, который сунула в руки опекунша. Алиса стоит рядом, молчаливая, держит своего зайца и нервно покусывает губы.
Смотрю на неё, на её длинные густые волосы, просто распущенные и непричёсанные, на её маленькое, серьёзное личико. В горле встаёт ком.
Опускаюсь перед ней на корточки, стараясь попасть в поле её зрения.
— Ну что... — мой голос срывается на хриплый шёпот. — Поехали домой?
Она молчит. Просто смотрит куда-то мне за спину. Я тяжело поднимаюсь, беру её за руку — маленькую, холодную. Она не сопротивляется, но и не сжимает мою ладонь. Просто идёт, как марионетка.
Ловлю такси. Водитель, тот же уставший мужик, что вёз меня сюда, смотрит на нас с немым вопросом, я диктую адрес. Молчим всю дорогу. Пытаюсь придумать слова, но в голове — вата. Она прижимает к груди своего потрёпанного зайца, уткнувшись носом в его шёрстку.
Подъезд моего дома встречает нас скрипом входной двери и душным воздухом. Лифт старый, медленный. Я нажимаю кнопку седьмого этажа. Алиса замирает в углу, стараясь быть как можно меньше.
На втором этаже лифт с лязгом останавливается. Двери открываются — и на пороге возникает Ника, моя странная, если не сказать чудненькая соседка.
Она похожа на взъерошенную птицу: в руках деревянный поднос, уставленный тюбиками краски, кистями, банками. В волосах фиолетовая прядь, явно испачкалась краской. Она вся светится какой-то внутренней энергией.
— О, Егор! Привет! — Ника улыбается, заходя в кабину и стараясь не задеть меня подносом с красками. — Прости, что влетаю как ураган, идея в голове, нельзя упускать! — Только тут она замечает Алису, её глаза удивлённо расширяются. — Ой! А у тебя... гостья!
Ника приседает, чтобы быть с девочкой на одном уровне.
— Привет, я Ника! А тебя как зовут?
Алиса молча прячет лицо в зайца.
В этот момент лифт дёргается, и Ника, чтобы удержать равновесие, инстинктивно опирается на стену, поднос наклоняется, и баночка с рубиновой краской опрокидывается прямо на светлую лапку плюшевого зайца.
Наступает секунда ошеломляющей тишины.
Воздух в лифте сгущается, становится нечем дышать. Сейчас что-то будет…
Лицо Алисы искажается от немой, страшной боли. Она открывает рот, но вместо крика её вырывает тишиной, от которой холодеет внутри.
— Тихо-тихо, котёнок, — голос Ники срывается, но в её глазах я вижу не панику, а решимость. — Всё исправим. Я обещаю.
Из груди Алисы вырываются хриплые всхлипы, она пытается руками стереть слишком яркое пятно с игрушки, но делает только хуже.
– Это я виновата, — я слышу в голосе Ники не попытку оправдаться, а уверенное принятие своей вины. - Я художница, и везде ношусь со своими красками. Но я сделала это не специально, поверь. Я дико извиняюсь перед тобой и перед твоим зайкой, но чтобы убрать краску, салфеток недостаточно, нужна специальная жидкость…
Пока мы поднимаемся до нашего седьмого, Ника не переставая говорит, поддерживая с Алисой зрительный контакт. Она обещает, что у неё есть волшебная жидкость, которая всё отмоет, даже если она ужасно пахнет. Алиса всё ещё всхлипывает, но уже дышит ровнее. На вопрос Ники, пойдёт ли она к ней в студию, чтобы почистить шёрстку своему плюшевому другу, девочка медленно, почти незаметно кивает.