После душа, нанося на щеки пенистый гель для бритья, я твердо решил, что не позволю Лусмиле отбить у меня вакансию: надо во что бы то ни стало отыскать трофей первым, чтобы сбить с нее спесь. И хотя внутренний голос подсказывал мне, что из ночной прогулки не выйдет ничего путного, я вышел на улицу, вонявшую, словно нутро демона, пораженное гангреной, и разыскал квартал, в котором, если верить посыльному, располагались облюбованные неграми парки. Нельзя сказать, чтобы прогулка доставляла мне удовольствие, а о том, чтобы устроить соревнование, не могло быть и речи: редкие прохожие, осмелившиеся нырнуть в море смрада, каким стал в последние дни их город, передвигались с такой скоростью, что догнать их не представлялось возможным. В Аламеде я задержался у цветочных лавок, продавщицы которых, похоже, готовы были бесплатно отдать весь свой товар тому, кто хоть немного с ними поболтает. Никто не торопился покупать у них розы. Заглянув в одну из лавок, я поинтересовался, во сколько они закрываются, решив, что возвращение из экспедиции нужно отметить цветами. Заодно я спросил, как найти Пуэнте-де-лас-Америкас, и выяснил, что нахожусь от него буквально в двух шагах. Это был широкий бульвар, по сторонам которого с головокружительной скоростью проносились машины. В центральной части бульвара, прямо на газоне, под раскидистыми деревьями, валялись мешки с мусором. Как ни призывал я на помощь дедукцию, силясь понять, отчего их надо было свезти именно сюда, мне так и не удалось придумать правдоподобного объяснения. Слева и справа от бульвара виднелись большие массивы зелени. Тусклый свет фонарей, до которых не долетели камни вандалов, не мог справиться с царящей там темнотой. Судя по всему, эти парки оказались идеальным местом для мусора, который уже не могли вместить контейнеры. Пара местных жителей подбросила в одну из куч несколько огромных пакетов: измученные смрадом, они давно махнули на него рукой и выносили отбросы лишь тогда, когда вонь в квартире становилась такой же невыносимой, как на улице.
Миновав призрачную громаду Почтамта, флагман, приплывший из пятидесятых, эпохи торжества фашизма, и здания Английского Двора, гигантского иглу, порождения немыслимых семидесятых, я зашагал по широкому тротуару мимо бетонных цветочных кадок, на которых, глядя прямо перед собой и изредка обмениваясь репликами, сидели негры. Я решил подойти к тому, что сидел в одиночестве, поодаль от других. Показав негру фотографию, я поинтересовался, не знает ли он нубийца.
— А тебе зачем? — спросил негр. В ответ я едва не пустился в долгие философские рассуждения, но вовремя вообразил, что для метафизики не время.
— Это мое дело, — ответил я сдержанно. — Так ты можешь мне помочь?
— А ты мне?
— Конечно.
Негру было чуть-чуть за двадцать. Белки его глаз покрывала красная сосудистая сетка. Он был настоящим щеголем, как большинство негров, которых мне приходилось встречать. Особенно хороши были его туфли. Лоб негра рассекал недлинный, но довольно глубокий шрам. Судя по всему, городская вонь нисколько его не беспокоила. По-испански он говорил бегло, но невнятно. Получив от меня заверения, что за ценную информацию последует награда, он не сообщил мне ничего интересного.
— Этого я не знаю, — сказал негр, — и, кто может его знать, тоже не знаю, но здесь полно таких, как он, а может, он и сам где-то здесь, в парке, а может, кто-нибудь его знает или знает тех, кто его знает, но ты туда не ходи, там сейчас плохо, а если ты пойдешь со мной, все будет в порядке, если ты пойдешь со мной, мы найдем того, кто его знает, прямо здесь, в парке.