Карлос вызвался меня сопровождать. Он повел меня на привокзальный рынок, где уже давно хозяйничали африканцы. Карлос окликнул какого-то негра, и он остановился, вперив в меня тяжелый взгляд и явно добиваясь, чтобы я первым отвел глаза. В моем кармане запиликал мобильный, я снял трубку и узнал, что утром похоронили отца. Я как мог постарался изобразить изумление: не рассказывать же брату о спиритическом сеансе. Я предложил свою помощь с наследством, продажей дома и прочими хлопотами. Брат как раз составлял для своего советника речь на открытии симпозиума, посвященного культурным аспектам миграции. Я поинтересовался, о чем будет речь, и брат ответил: “Как обычно; ты же знаешь, Андалусия всегда была проходным двором, без приезжих мы не стали бы теми, кем мы стали, а другие провинции не обошлись бы без нас”. Я бурно выразил свое восхищение и повесил трубку.
— Ну вот, — сообщил Карлос, — я знаю, куда он пошел.
— Мой отец умер, — сказал я, убирая телефон в карман.
— Мой тоже, — ответил негр.
Бу, одинокий и прекрасный, в черной майке, подчеркивавшей его великолепный торс и выдающиеся бицепсы, и бейсболке, сидел в глубине обшарпанного бара с фотографиями маржореток на стенах и горами ореховой скорлупы на полу, лузгал семечки, потягивал воду из литровой бутылки и листал спортивный журнал. Карлос показал мне его, но сам наотрез отказался подходить: его миссия была закончена. В полупустом баре коротала время компания тертых жизнью престарелых пьянчуг и пара молодчиков, судя по всему, набиравшихся сил, перед тем как подняться на крышу и начать расстреливать прохожих. Если не считать Карлоса, Бу был здесь единственным негром. Я заплатил гвинейцу сто евро, чем смертельно его оскорбил. Карлос потребовал, чтобы в придачу я отдал ему свой телефон, но я ограничился тем, что сунул в его лапу еще сотню. Гвинеец удалился, осыпая меня проклятиями, чем и привлек внимание нубийца. Я направился к Бу, пытаясь изобрести на ходу более-менее достойный предлог, чтобы начать разговор. Нубиец был очень молод. Накануне мне показалось, что ему около двадцати пяти лет, но вблизи он выглядел на двадцать, не больше. На лице Бу застыло простодушное щенячье выражение, на подбородке отчетливо виднелась незаметная на снимке оспинка. Я поздоровался, но он даже не взглянул на меня. Меня немного встревожила россыпь белых пятнышек размером со слезу у него на запястье. Витилиго — скверная вещь, от нее чертовски тяжело избавиться. Я попросил разрешения сесть, но нубиец никак не отреагировал: он продолжал лузгать семечки, выплевывая шелуху в пепельницу. Бу был из тех, кто раскусывает шелуху передними зубами, не выпуская зернышка из рук. Такая техника позволяла ему поглощать семечки с рекордной скоростью. Стоявшая на столе полукилограммовая упаковка была почти наполовину пуста. Сам я забрасываю семечки в рот и разгрызаю коренными зубами. Вот вам два противоположных мироощущения.
Нубиец сразу заметил мои затруднения: как ни пытался я это скрыть, двадцать шагов от порога до его столика дались мне с большим трудом. Я совершал невероятные усилия, чтобы превозмочь боль: считал до десяти, глубоко вдыхал, заставлял себя успокоиться, и тогда кошмар ненадолго отступал, чтобы через несколько мгновений приняться терзать меня с прежним остервенением.
— Несчастный случай? — спросил нубиец. В его глазах застыл безбрежный вековечный холод, улыбка была белоснежной, а на полных губах виднелись крошечные трещинки. Заметив, что я пристально рассматриваю его рот, Бу отхлебнул воды из бутылки и стремительно облизал губы длинным розовым языком, скорее даже бело-розовым.
Нубиец был у меня в руках, а я так и не придумал, что ему сказать. Нервы у меня были словно канаты, в обоих смыслах этого слова (бывают такие забавные выражения, означающие сразу две прямо противоположные вещи). В конце концов, я решил не городить небылиц, чтобы произвести впечатление на нубийца, а рассказать ему все как есть. Моя история была настолько невероятна, что никому бы не пришло в голову ее рассказывать, не будь она правдой от начала до конца.