Я вернулся в постель, сдернул со спящей женщины одеяло и долго рассматривал ее смуглое нагое тело на пунцовых полосатых простынях. На Докторше был массажный пояс. И когда только она успела его надеть? Я не имел ни малейшего понятия. Хотя инструкция не рекомендует носить его дольше положенного срока — не более получаса, — Кармен была готова на все, лишь бы сделать свой живот идеально упругим. Я коснулся рукой ее холодной спины. Подобные ласки были нам непривычны, и Кармен проснулась, едва я легонько провел кончиками пальцев по ее позвоночнику.
— Что ты делаешь? — спросила она хрипло и сердито, злясь на меня, то ли за то, что я ее разбудил, то ли за вчерашний бездарный секс.
— Ты знаешь, почему я этим занимаюсь?
Вместо ответа Докторша рванула на себя одеяло, завернулась в него и опять заснула, предварительно отключив массажный пояс. Я уехал в Севилью, не попрощавшись ни с Бу, ни с Ирене. С Лусмилой нам предстояло в скором времени увидеться снова, а Докторша согласилась дать мне десятидневный отпуск, но так неохотно, будто опасалась, что я не захочу возвращаться в Клуб. Я собирался воспользоваться передышкой, чтобы обдумать свою жизнь и раз и навсегда решить, продолжать спасать жизни или найти себе другое занятие, однако моим планам помешали невыносимая жара и дела, связанные с наследством, прежде всего продажа дома. Моей доли и сбережений должно было хватить на целый год безделья. Я взял на память книги в обложках из маминых платьев — они были такие веселые и яркие, что сжималось сердце — и отцовский велосипед, старый, черный, с ржавыми спицами и стершимися шинами. Брату досталась коллекция мемуаров жен великих людей, которую собирал наш старик. Трое суток под крышей родного дома оказались сущей пыткой: чудовищный зуд превращал каждую ночь в мучительное бдение, а днем я чувствовал себя настоящим зомби. Однажды ночью, чтобы справиться с бессонницей, я решился на сеанс психофонии. Я установил портативный магнитофон в родительской спальне. Через сорок пять минут мне пришлось наведаться туда, чтобы перевернуть кассету. Наутро я не решился послушать запись, опасаясь услышать загробные голоса родных. С тех пор кассета лежала у меня в сумке и дожидалась своего часа.