Он думал, что для начала она должна смириться с неволей, а затем понять, что это совсем не неволя. Что он не собирается делать из нее рабыню.
“А что же я тогда из нее сделаю? — усмехнулся он, зевая слона. — Пожалуй, я все-таки сглупил. И крупно. На самом-то деле она, в моих обстоятельствах, — пятое колесо в телеге. Но раз уж сделал это, то менять ничего не буду”.
* * *
Пир начался задолго до наступления темноты и грозил затянуться на всю ночь.
Спиртного Дмитрий никогда не любил. Точнее, терпеть не мог потреблять его в неумеренных количествах. Дома у него был бар, но бутылка текилы, купленная по случаю для пробы незнакомого экзотического пойла, пылилась на полке бара третий год. Уровень жидкости в ней постепенно уменьшался, но за год бутылка так и не опустела. Впрочем, то было раньше…
Он мог выпить много и не охмелеть — габариты позволяли; он и пил много, даже слишком, когда выпадал такой случай, — пил затем, чтобы провалиться в черное беспамятство. Редкие ночи, когда не приходил повторяющийся сон.
Но сегодня ни вино, ни арак на него не действовали. Он мыслил с холодной четкостью автомата, не обращая внимания на шум и гам, творящийся вокруг, и только удивлялся ясности, с которой работал мозг. Есть время разбрасывать камни, а есть — собирать. Вот и настало время собрать себя в одну кучу и суммировать наконец-то, что и как получается.
Интуиция не подвела. Встреча с Тамерланом, которой он так ждал, состоялась. А ее результаты — сплошной туман, кроме одного-единственного момента. Тимур пожелал узнать у него самолично, кто он и откуда, — и это по-настоящему важно.
Что это? Простое любопытство — или же Тамерлан не выпускает его из поля зрения? Та же интуиция намекает, что любопытством дело не ограничивается. Но вдруг он выдает желаемое за действительное?
* * *
— Не бойся, — сказал Тимур, глядя в согнутую жирную спину, обтянутую засаленным халатом. — Ответь, откуда знаешь о десятнике и о том, к кому он был приставлен?
Кривой Джафар уже слегка оправился от ужаса, когда он заметил, что в зеленых глазах эмира зажегся холодный огонь ярости. Он чуть не обмочился со страху, заранее оплакивая свою участь А ведь задумывая предложить свои услуги эмиру, не гнева ждал, но награды.
Толстый торговец пришел к шатру эмира и заявил, будто принес важные сведения. Тимур постоянно высылал вперед разведчиков, чтобы добывали сведения о противнике. Те уходили и под видом бродяг, и под видом торговцев, бегущих от следующего по пятам Тамерланова войска. Джафара приняли за шпиона, который вернулся с важным донесением.
Слушая коленопреклоненного, пыхтящего от страха толстяка, Тимур сначала вообще не понял, о чем сбивчиво толкует кривой маркитант. А тот предлагал свои услуги в качестве осведомителя — вместо некоего погибшего десятника, приставленного к иноземцу, который сам стал ун-баши; он-де, Кривой Джафар, сумел завязать с чужестранцем дружбу, да такую, что иноземец отдал ему на попечение свою рабыню-девку, из-за которой зарезал двоих — одного в крепости, другого на глазах у самого эмира два дня назад…
Тимур действительно ждал разведчика со сведениями о противнике, и потому пыхтение толстяка поначалу вызвало у него только гнев. Он уже собирался вызвать стражу, чтобы Кривого вытолкали взашей и высекли палками по пяткам, дабы впредь не смел попусту отнимать у эмира времени. Но пыхтевший скороговоркой толстяк успел, на свое счастье, выпалить о недавнем поединке, и Тимуров гнев оказался в плену любопытства: еще свеж был в памяти бой перед его шатром.
— Ун-баши Мансур сам сказал, — шумно отдуваясь, ответил Джафар и добавил: — Пьян был, зашел поболтать — вот и выболтал… Я ведь и камень разговорить могу, клянусь милосердием Всемогущего… — Он прижал толстые руки к груди и выпучился: мол, честнее меня никого не найдешь.
Джафар кривил душой, говоря, что покойник ун-баши сам ему все выболтал. Мансур хоть и любил винцо, но был крепок на голову и пьянел мало. Маркитант проведал обо всем лишь благодаря случаю. Зуб у Мансура разболелся, он и лечил его перебродившим соком виноградной лозы. Пил и пил, чтобы боль унять, — говорил, помогает. Пришел он к Джафару уже под изрядным хмельком и опять вина потребовал — больной зуб никак не желал успокаиваться. Выпил чашу, вторую, третью — и вдруг повалился на бок и заснул. И стал говорить во сне, будто рассуждал сам с собой: вот, я слежу за Гулем, как сотник велел, как эмир велел, а чужак мне по нутру. Хороший воин, таких поискать надо. Зачем следить, не понимаю… Ну, странный он человек — так что с того? Все мы странные: одному одно надо, другому — другое. А Гулю ничего не надо — тем и странен. Беда у него какая-то случилась. Беда…
— Но я никому ничего не говорил, клянусь. — Джафар истово мел бородой землю. — Ун-баши проспался и уже ничего не помнил, а я молчал, хазрат эмир. Клянусь, молчал. А потом погиб Мансур. Ну, я и подумал: кто будет за него? А Гуль, он сам стал ко мне наведываться. Девку отдал, чтобы я за ней присматривал. По дружбе, — поспешил добавить он; незачем эмиру знать, что ему Гуль платит. — Сдружился я с ним, хазрат эмир. Передо мною он не таится. Вот я и подумал, что могу быть тебе полезен. Мы в шатрандж с ним играем…
— В шатрандж? — переспросил Тимур. — Он играет в шатрандж?
— Ага, — обрадовался Джафар. — Играет. Играем мы, разговариваем. Я ведь и камень разговорить могу… — повторил он с легким нажимом, — знай, эмир, буду я тебе полезен. Вот увидишь, я всю его подноготную сумею вызнать. А вызнаю, так сразу тебе передам… Хочешь, спроси… Я уже кое-что выведал…
Тимур задумчиво слушал торопливую скороговорку обозного торговца. Новость — воин-великан играет в шахматы. Эмиру в это верилось с трудом.
Джафар не верил своему счастью. Получается-таки… Он ведь был несказанно удивлен, поняв смысл почти что бессвязных слов, вырвавшихся у уснувшего от вина Мансура. Какой смысл следить за таким нелепым чудовищем в образе человеческом, если при небывалом росте и силе ум его явно поврежден? Но Мансур умер. Почему бы и не попытать удачу, вызвавшись занять его место? Может, после этого похода перестанет Джафар таскаться в обозе за войском и поведет собственный караван с товарами… Ну, допустим, в ту благословенную страну, где золотые монеты величиною с хлебный кругляш… Если они существуют на самом деле.
Тимур при упоминании золотых монет величиной с лепешку недоверчиво взглянул на Джафара.
— Своими ушами слышал, — поспешил заверить эмира торговец. — Величиной с чурек, а толщиной с палец… Чтобы легче отыскать было, если потеряются… Не монета, а целое блюдо из золота… (Про деньги из бумаги Джафар даже не заикнулся. Зачем эмиру знать, что разум Гуля мутен, словно весенний паводок? Для Джафара в этом выгоды никакой нет. Деньги из бумаги — это же и дурак придумать не сможет! Какой вес в бумажной монете? И что Гуль толкует о неведомом счете, которым пользуются в его стране, эмиру знать не надо. О каком таком счете он ведет речь: один ишак и еще один ишак — будет три ишака, а не два?)
Тимур медленно кивнул головой, и маркитант чуть не задохнулся: вышло! Удалось-таки склонить эмира на свою сторону, убедить, что Джафар будет ему полезен, как никто другой. Сердце торговца ликовало, будущее рисовалось в самых радужных красках.
К кривому обозному торгашу Тимура расположили не только россказни о золотых монетах несуразной величины, о которых тот толковал. Вовремя появился торговец, в самый что ни на есть нужный момент. И позабавил эмира: взбрело же в башку торгаша, будто великан-чужеземец столь важная птица, что Тимуру надобно знать, даже как он дышит во сне. Но…
“Я твой воин, эмир”, — сказал после поединка угрюмый гигант, мешая тюркские слова с таджикской речью (Тимур даже не сразу его понял). Сказал, словно протягивал к эмиру незримую нить — ты и я, мы крепко-накрепко связаны. Он смотрел прямо в лицо, и эмир не увидел в его светлых глазах ни затаенного страха, ни подобострастия. Ничего. Чистый взгляд, подобный взгляду погруженного в игру двухлетнего ребенка или базарного дурачка, которому не хватает ума для притворства и лицемерия. Но гигант не дурак — он искусный боец.