— Будь оно все проклято, — прошептал Дмитрий, поднимая глаза к войлочному потолку. — Если Ты есть — Бог, Аллах, как Тебя еще там… — то я завтра же сам постараюсь напороться на копье или под ставиться под удар, чтобы сдохнуть и встретиться с Тобою… Но знай, когда мы встретимся, то первым делом я Тебе вмажу по роже, если она у Тебя есть… Лишь бы у меня там руки были, а у Тебя рожа… С каким удовольствием я расквашу ее за Твои шуточки!
Он опустил голову, пустую, словно перевернутый вверх дном горшок. Хоть бы одна мысль — так нет же, только пустота и холодное осознание безнадежности. Он напряженно вслушивался в тишину в собственных мозгах, надеясь, что, может быть, всплывет одинокая мыслишка-подсказка…
И всплыла. “А я ведь стал таким же, как и они, средневековые отморозки… Готовлюсь убить. Того же Яка. Привык. Не руки уже по локоть в крови, а весь по макушку. Собрать бы ее всю, пролитую мною кровь — полный бассейн получится. Хоть плавай… А может, Як — выдающийся человек своего времени… Странный, правда, — даже брови бреет. Ну и что? Он, может быть, вроде Диогена — тот тоже странным был: ходил в чем мать родила и жил в бочке. И плевать на всех хотел. Что он сказал Александру Македонскому? „Уйди и не загораживай мне солнце…" А еще он ходил средь бела дня с горящей лампой… И когда спрашивали зачем, отвечал: „Ищу человека". Или не он это был… А какая, к черту, разница — он, не он? Вот и Як со своей бритой макушкой, может, такой же Диоген. Я ведь ничего о нем не знаю… Я вообще ничего не знаю и не понимаю… Ясновидец. Пусть будет ясновидец. Как он сказал: „Значит, ничего не изменилось…" И ведь правда: какая разница — лошадь или автомобиль, если „безумие и алчность не покинули людские сердца". И распри. А всех пленных перебьют… И я тоже буду их убивать… Как все…”
Дмитрий не сомкнул глаз до самого рассвета. Сидел, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом.
Сначала ему послышался звук тихих шагов. Дмитрий вскинул голову, вырвавшись из полудремы. В палатку пробивалась узкая и бледная полоска света снаружи. Он выглянул за полог и увидел, что возле костра на корточках сидит Як Безумец и ворошит палочкой пепел, покрывший уголья. Дмитрий осторожно переступил через Сука, пошел к костру, опустился возле дервиша, сорвал травинку и сунул в рот. Як мельком глянул на него и продолжал молча ворошить пепел. “Спросить, где был? — подумал Дмитрий. — А зачем? Пусть все будет, как будет…” Он бросил изжеванный стебелек в костер и посмотрел на светлеющее небо, на котором еще мерцали ставшие совсем бледными звезды.
* * *
Из лужи смотрело на Дмитрия совершенно незнакомое лицо: красный тюрбан, под ним белесые, почти не видные полоски бровей на обожженной солнцем коже, красные обветренные скулы и белая борода широким, заостренным книзу клином, перечеркнутая поперек розовой полоской губ. Он невольно потянулся к отражению, потом передумал и поднял руку. Отражение послушно стянуло с головы тюрбан, обнажив бритое наголо белое темя. Четкая, как терминатор на Меркурии, линия разделяла лоб на две части: красную и белую, спрятавшуюся от солнечного ультрафиолета.
Дмитрий погладил себя по макушке. Пальцы царапнуло кончиками бесцветной, а потому не заметной щетины — пора брить. Отражение снова послушно повторило все движения. Лужица была небольшой, Дмитрий видел только голову и верхнюю часть туловища, спрятанную под стальными чешуйками панциря, а плечи уже не умещались. “Вот я каким стал, — с невольной усмешкой подумал он. — Боец Тамерлана во всей красе”.
Он впервые увидел себя со стороны. После неожиданного теплого и сильного ливня специально пошел поискать лужу в каком-нибудь укромном, скрытом от постороннего взгляда месте. Раньше как-то не догадывался взглянуть на себя: зеркала маленькие — что в них увидишь, кроме носа? Да и не будешь же просить зеркало у Зоррах? Средневековому мужчине в зеркало глядеться не пристало.
Дмитрий, конечно, ожидал перемен, но все-таки был поражен. В луже отражался не тот человек, каким он себя всегда знал. И дело было вовсе не в бороде и голове “под ноль” — в жарком климате лучше не иметь волос на темени, — а в прищуре холодных, оценивающих глаз. “Странный у меня взгляд стал какой-то”, — подумал он и попробовал улыбнуться отражению, даже рукой приветственно помахал.
Отражение в луже помотало в воздухе кистью и раздвинуло бороду улыбкой, но глаза продолжали жить собственной жизнью, совершенно независимой от того, что проделывали остальные части тела. Они — смотрели. Казалось бы, что они еще могут делать, но взгляд взгляду рознь.
Подобрать подходящего определения Дмитрий не мог. У человека, который смотрел на него из зеркала лужицы, был давящий, тяжелый взгляд. Два отливающих зеленью светлых кружка с черными точками зрачков в обрамлении красной, словно воспаленной, кожи создавали странное и дикое впечатление. Они вперились в Дмитрия, почти не мигая, вцепились будто клешни. Казалось, они чуть ли не светятся — как у кота в потемках. Или как фосфорные циферки на циферблате будильника, что остался там, в будущем…
Рассматривая себя, он подумал, что никогда не любил лета: кожа не покрывалась загаром, а только краснела — не помогали ни лосьоны, ни кремы. Поэтому он всегда носил рубашки с длинными рукавами и козырькастые бейсболки, чтобы держать в тени лицо, а на пляже, едва скинув одежду, сразу бросался в воду. Даже купил здоровенный складной зонт — вроде тех, под которыми прячутся от зноя лотошники, — и неизменно таскал с собой, выбираясь поплескаться на Финский залив. А здесь прятаться от палящего солнца не выходит — вот рожа и красная, а радужка кажется светлее, чем есть.
В таком объяснении была доля правды. Но глаза, глаза… Их выражение.
— Ну вот, познакомились, — пробормотал Дмитрий своему отражению. — А ты отнюдь не душка. Хочешь, заеду между глаз?
Он наклонился и подобрал осколок камня, валявшийся возле его ноги.
— Лови, — сказал он и щелчком отправил камешек в лужу.
Отражение дернулось и исчезло, по воде побежали круги. Камень упал на дно и взбаламутил грязь, поднявшуюся к поверхности клубящимся облачком.
— Идите, — велел он десятку. — Идите без меня. Я не иду.
Они, наверное, решили, что он обезумел.
— Идите! — хрипло рявкнул он. И ушел, предоставив их самим себе.
Масса войска со всех сторон наползала на массу пленников, согнанных в заранее предназначенную для резни низину. Им некуда было деваться.
Когда одновременно кричат сто тысяч человек, закладывает уши.
Дмитрий остался один. С высотки, на которую он поднялся, избиение безоружных пленников как на ладони. Тамерлан опасался недовольства среди войска — убивать ведь приходилось собственных рабов, — и потому за неповиновение грозил самыми страшными карами.
Дмитрий равнодушно взирал на свалку в низине. Если его отказ принимать участие в резне аукнется для него паршиво, это не самый худший способ самоубийства — казнить себя за ослушание он так просто не даст, отбиваться будет до последнего вздоха. Развлечется напоследок. И прекратится его бессмысленное существование в прошлом… Возможно, и к лучшему. К черту… Все к черту… Его идиотские планы “завоевания” Тамерлана — всего лишь идиотские планы, если подумать трезво. Что он будет делать, если они осуществятся? Если заделается кунаком рыжего Хромца? Наберет гарем и будет балдеть в окружении одалисок? Или рассказывать Тамерлану на сон грядущий сказки о будущем? Тамерлан — в роли юного Пушкина, а он — Арины Родионовны… Хватит! Наелся по горло…
Вот только Зоррах… Он скривился, как от зубной боли. Случайность. Ошибка. Нельзя быть идеалистом — окажешься полным придурком. Это ее мир, она-то не пропадет… Ей как раз здесь место уготовано с самого рождения.
Уши заложило, и тут же запел старый знакомец — незримый комарик, единственный добрый друг. Дмитрий обернулся. К нему приближался всадник. Пятнистый чепрак из леопардовой шкуры под седлом ярким пятном выделялся на вороной лошади. Такие чепраки были только у личной гвардии Хромца. “И откуда тебя принесла нелегкая, — подумал Дмитрий. — Не стоит торчать на виду”. И стал спускаться с холма навстречу всаднику.