— А разве мои слова могут изменить предначертанного роком? — так же тихо спросил Дмитрий в ответ. — Если бы ты боялся смерти, стал бы ты тем, кто ты есть?
Тимур медленно поднял взгляд на него.
— Посол… — проговорил он. — Твой правитель знал, кого посылать с посольством… Назови мне имя своего государя из далекого грядущего. Я хочу знать его.
— Султан Велимир, — не моргнув, ответил Дмитрий. — А земля моя называется Америка. — Удобно. Новый Свет пока не открыт. Простор для фантазий.
— Мерика? — переспросил Хромец, делая ударение на последнем слоге. — Султан?!
— Я назвал своего государя приличествующим ему титулом на твоем языке, — пояснил Дмитрий.
— А как его называете вы?
— Президент, — сказал Дмитрий.
— Па-ре-зид… — попытался повторить Тимур и махнул рукою. — Пусть уж лучше будет султаном. — Он помолчал и продолжил, наклоняясь корпусом к Дмитрию: — Ты родом из грядущего… О, Аллах велик… А я хочу знать, каково оно будет, грядущее. Я хочу знать о своих потомках, которые царствуют в столь далеком грядущем. И ты мне все расскажешь — в том и будет твоя служба. Пока я не решу иначе. Награда моя будет щедрой. Ты и так ее уже заслужил спасением моего внука.
— Позволь сказать тебе, хазрат эмир, — осторожно произнес Дмитрий, — что в твоей воле меня наградить, как ты этого пожелаешь. Но к чему мне богатства здесь? Я вошел в твой мир нагим, как праотец Адам. И таким же я вернусь в свой мир, в свое время, я не сомневаюсь.
Тимур замолчал, обдумывая слова Дмитрия, а затем его лицо стало насмешливым и недовольным одновременно.
— Но сейчас же я вижу на тебе штаны? — едко осведомился он.
— Пока я здесь…
— Вот пока ты здесь, ты не будешь мне перечить, — перебил Хромец.
— Прости, хазрат эмир…
— То-то же… — проворчал Тимур.
Глава десятая. НАГРАДА
Новенький халат темно-абрикосового цвета. Обшитый серебряной тесьмой, с тиснеными на ткани бутонами цветов. Шитый золотом пояс. Кривой нож с серебряной рукоятью в кожаных ножнах. Изогнутая полумесяцем арабская сабля. Изящная. Изукрашенная. Тонкая, полупрозрачная синь ткани тюрбана усыпана мелкими блестками. Коричневый, с серебряным позументом, длинный кафтан. Красные в желтую полосу шаровары заправлены в мягкие сапоги с низкими голенищами. Сапоги тоже красные, с кокетливо загнутыми носками.
— Да я просто франт, — буркнул Дмитрий, снимая невидимую пылинку с рукава.
* * *
Мои расчеты полностью себя оправдали, и все переменилось, словно по мановению волшебной палочки. Из простого пехотинца-наемника, готового сложить голову за горстку золота, я в мгновение ока превратился в значительную фигуру — посла. Посла от выдуманного мною отмороженного народца, предпочитающего всем остальным земным благам войну и считающего меч осью мира. Только с небольшим изменением в легенде: посольство направлялось к самому Тамерлану, но по пути подверглось нападению разбойников-туркмен и в завязавшейся схватке погибли все, кроме меня. Я же заблудился в раскаленной пустыне. И выжил. Я пересек пустыню — с помощью высших сил, которые во сне перенесли меня через гибельные, безводные пески.
Возможно, я и сглупил, раскрыв Тимуру, что являюсь пришельцем из будущего. Легенда, предложенная Хромцом, гораздо удобнее той, что придумал я. По его легенде я не стал бы, как теперь, заложником собственной тайны.
Но, оставшись наедине с самим собой в новом своем жилище — палатке, которую тотчас разбили для меня в самом сердце стана, где шатры знати, словно планеты по орбитам, окружают светило — шатер Тимура, я долго взвешивал все “за” и “против” и все-таки счел, что моя легенда лучше.
Возможно, быть просто послом гораздо проще — есть свои плюсы, особенно в том, что касается свободы. Поболтался при дворе Тамерлана, сколько захотел, а надоело — рванул, куда глаза глядят: мол, погостил, пора и честь знать, и возвращаться на родину служба зовет. А теперь Тамерлан так просто меня не отпустит — я ведь послан служить ему верой и правдой. Теперь служи и не рыпайся.
Ни десяти тысяч войска, ни даже тысячи я пока не получил. Вообще-то я и не стремлюсь гарцевать на борзом коне перед полком и молодецки покрикивать: “Шашки наголо!” Рассчитывал, что гонец из грядущего окажется для Хромца ценнее, нежели еще один тысячник. Воевод у Тимура и без меня хватает, и на место каждого погибшего в бою претендентов хоть отбавляй. Однако если Хромцу все-таки вздумается поставить меня во главе отряда, я смущаться не буду. Справлюсь.
Я не верю в существование машины времени там, в Питере, — ее нет и не может быть. Я не верю в существование параллельных реальностей и прочих сопряженных миров — никто не сможет убедить меня в их существовании.
Я не спал ночь, вспоминая вехи на пути “покорения Тамерлана”. Все без исключения: и чудесное шестое чувство, вдруг проклюнувшееся у меня; и странное появление дервиша, посланного ко мне святым Хызром; и спасение Халиль-Султана; и даже убитого мною негра-гвардейца… И в особенности — мимолетное признание Тамерлана, что Хромец был предупрежден о моем появлении, о связанной с ним тайне. Постарался в деталях припомнить все, что со мной произошло за месяцы, проведенные в прошлом.
Странная картинка получалась. Словно путь от точки, где я очнулся на горячем песке под палящим солнцем, до критической точки разговора с Тимуром был выстлан красной ковровой дорожкой. И я топал себе и топал, отвлекаясь на ужасающие реалии действа, творящегося вокруг, ошалевая от него, почти сходя с ума, и не замечал, что дается-то мне все как-то чересчур легко.
Бред какой-то: приключения при условии непременного выигрыша. Воплощенные подростковые грезы о запредельной собственной значимости для Вселенной с уклоном в ролевые игры на конкретном историческом материале. Почему? Почему я постоянно возвращаюсь к мысли, что грежу? Хотя само появление подобной мысли указывает на критическое отношение к участию в фантасмагорическом, до мельчайших подробностей детализированном, неспешном, как сама жизнь, действе.
Если это сон, то очень не похожий на сновидение, реалистичный до того, что сшибает с катушек. А с другой стороны, в правдоподобии его, если оставить в стороне его максимальное приближение к реальности в деталях, тоже можно усомниться. Бывает же так: человеку снится сон, но он знает, что спит и может проснуться, если того захочет. Я помню странное состояние такого сновидения: какая-то подвешенностъ, отстраненность и в то же время полное включение в реалии. Но там эти реалии не так четки, приходится признать.
Но здесь желание проснуться не срабатывает. Жизнь или сон — вот в чем вопрос. Провал в прошлое или же провал в себя, в собственный одурманенный мозг? Что происходит на самом деле? Стоило добиться разговора с Хромцом, и словно пошла какая-то цепная реакция: непонятно, то ли я начал прозревать, то ли схожу с ума?
Я до рассвета искал ответа на этот вопрос. И в конце концов стал склоняться к мнению, что все вокруг — это галлюцинация.
События выстроились в четкую логическую цепочку. Началась она с момента, когда анестезиолог в стоматологической клинике сделала мне инъекцию в вену, давая наркоз. Если бы я провалился в “дырку во времени”, находясь в полном сознании, если бы меня шарахнуло молнией какой-нибудь! Препарат, которым меня накачали, — вот краеугольный камень всех последующих переживаний. Одурманенный мозг и создал на время действия наркоза параллельную реальность. Чтобы не скучно было. Я и не скучаю…
Но почему Средняя Азия времен Тимура? Искать связи между книгой, подаренной мною покойному Велимиру, и временем, которым я галлюцинирую, по-моему, глупо. Книгу я прочел единожды, и фактов в ней было маловато для столь яркого и скрупулезного воссоздания мелочей в параллельной реальности. Так в чем же дело? Опять-таки в деятельности мозга. Мой дальний предок — неизвестный, разумеется, — жил во времена Тимура и, возможно, даже служил ему. Препарат возбудил какой-то центр в мозгу, который, в свою очередь, всколыхнул память на уровне генов. (О возможности подобных игр разума я тоже читал — была это гипотеза или теория, не помню.) А те участки мозга, что содержат запись информации о носителе, то бишь обо мне самом — память о прожитом, о внешности, о рефлексах всяких, сознание, привычки, то да се, — взяли да очнулись в мире галлюцинации. Вот и “живу” я в дебрях собственного мозга. Прямо как у Филиппа Дика…