Иная реальность
На следующее утро он проснулся не просто отдохнувшим. Он проснулся решившим. В голове не было суеты, только ясная, холодная плоскость принятого решения, как лист ватмана после чертежника. Всё, что было до этой линии — эскиз, выполненный чужим карандашом. Всё, что будет после — он начертит сам.
За завтраком он не вертел карандаш. Он ел, с аппетитом, который вернулся вместе со способностью чувствовать вкус. Катя разбивала яйцо на сковороду.
— Знаешь, — сказал он, глядя на ее спину, на знакомую, но почему-то новую линию плеч под тонкой майкой, — я куплю долю в питомнике.
Она не обернулась, только слегка наклонила голову, слушая. Сковородка зашипела громче.
— Это не спонтанно, — добавил он. — Я посчитал. Денег хватит, чтобы вложиться по-серьезному. И еще останется — на год, полтора, чтобы жить, пока дело не раскрутится. Я не лезу в последнее.
Катя перевернула яичницу, выключила огонь и только тогда повернулась. На ее лице не было ни удивления, ни тревоги. Была внимательная, чуть уставшая нежность, как у человека, который долго ждал, когда же его наконец позовут в путь.
— И Леонид Игнатьевич согласен? — спросила она просто.
— Сейчас поеду узнаю. Но я чувствую, что да. Он не дурак. Видит, что я не просто балуюсь.
Она поставила тарелку перед ним, села рядом. Коснулась тыльной стороной ладони его щеки.
— А ты сам-то согласен?
Артём взял ее руку, прижал к щеке сильнее. Ее кожа пахла мылом и яичницей. Настоящим.
— Согласен, — сказал он, — Там был гвоздем в стене. Здесь я могу стать… ну, скажем, опорным столбом для теплицы. Разница есть?
В уголках ее глаз собрались лучики смеха, тех самых, настоящих, которые он разучился замечать раньше.
— Есть, — кивнула она. — Столб — вещь полезная. И стоит прочно. Ну что ж, мой полезный столб, давай завтракай. Тебе на сражение сил нужно.
В питомнике он работал как обычно. Таскал мешки, поливал, рыхлил землю. Но сегодня работа была не бегством, а ритуалом. Каждое движение — проверка: «Ты готов? Ты уверен?» И ответ звучал в натянутых мышцах спины, в ровном дыхании: «Да».
Леонид Игнатьевич проходил мимо него раз пять, что-то бурчал, ковырял в земле пальцем, смотрел на небо.
Час настал за обедом. Они сидели на старых ящиках у сарайчика, жевали бутерброды с салом. Леонид Игнатьевич внезапно крякнул:
— Чувствую, пришел говорить.
— Пришел, — сказал Артём, откладывая еду.
— Про деньги свои, которые лежат и пахнут?
— Про них. Я хочу их сюда вложить. Не дать в долг. Вложить. Стать партнером.
Старик долго жевал, его взгляд был пристальным и острым, как шило.
— А зачем мне партнер? Я один как перст сто лет живу. И справляюсь.
— Справляетесь, — согласился Артём. — А что будет потом? Не жалко, все это, — он обвел рукой теплицы, ряды саженцев, — пойдет под сорняки или под какого-нибудь дачника, который застроит все гаражами.
Леонид Игнатьевич зыркнул на него, но в его взгляде промелькнуло не раздражение, а что-то вроде мрачного интереса.
— Стращаешь, значит.
— Нет. Констатирую. У вас — знание, земля, дело. Но нет сил на развитие. А у меня — время и деньги. И желание продолжать это. Я не хочу свой питомник. Я хочу, этот. Хочу, чтобы люди тут исцелялись, как и я.