Он выложил цифры, расчет: столько — на новую систему полива для двух теплиц, столько — на качественный субстрат и саженцы на пробу, столько — на ремонт крыши сарая, где инструмент гниет. И отдельно запас для дальнейшего развития.
Леонид Игнатьевич слушал, не перебивая. Потом сплюнул в сторону, вытер губы рукавом.
— Рассчитал все. Как инженер.
— Как ученик, — поправил Артём. — Я смотрел, где плохо, а где еще хуже.
Старик вдруг хмыкнул. Сухо, но это определенно был сдержанный смешок.
— Больное место… Угадал. Крыша та сарая — да, она меня уже лет пять бесит. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, на ряды молодых туй. — Ладно, партнер. Долю высчитывать будешь? Или пятьдесят на пятьдесят.
Артём встал, вытянул руку. Не для рукопожатия делового, а просто протянул ладонь, грубую, в царапинах и земле.
— Пятьдесят на пятьдесят.
Леонид Игнатьевич посмотрел на его руку, потом медленно, с некоторым усилием (суставы болели), поднял свою, такую же узловатую, и хлопнул по его ладони. Звук был сухой, звонкий, как удар лопаты о камень.
— Что ж, — сказал старик, и в его голосе впервые зазвучала не ворчливая терпимость, а что-то вроде смутного, тяжелого одобрения. — Значит, с понедельника будешь не только землю таскать. Будешь думать, куда эту твою систему полива ставить. И с поставщиками субстрата разбираться. Головой работать, а не только спиной. Договорились?
— Договорились, — сказал Артём, и в его груди, прямо на месте Нулевой Точки, что-то большое и тяжелое сдвинулось, встало на место, вроясь корнями вглубь, обретая незыблемую, непоказную устойчивость.
— Спасибо — сказал Леонид Игнатьевич, уходя в глубь питомника, вытирая лицо рукавом.
Этот день стал особенным. Для них обоих. День, когда новое, хрупкое еще и пахнущее свежей шпаклевкой, начинало потихоньку сменять старое, осыпавшееся.
Спустя полчаса после того рукопожатия, Леонид Игнатьевич стал подходить чаще. Не просто проходил мимо, а останавливался, говорить о деле.
«Субстрат этот, что ты присмотрел, — ворчал он, — дорогой. Я знаю поставщика, у него такой же, но с доставкой дешевле. Дам телефон».
Или: «Систему полива не на всю теплицу сразу. Одну секцию сделаем — проверим. А то зальешь всё, корни сгниют. Начинать надо с малого, даже если деньги горят в кармане».
Артем радовался, том как он вовлечен.
На второй день разговор ушел глубже. Они пили чай в сарайчике, и старик, глядя в окно на покосившуюся, но еще живую теплицу, вдруг сказал тихо, без своего обычного ворчания:
— Питомник-то… изначально не этой дряхлой теплицей должен был стать. Мечта была у неё, у Анны. Цветы. Чтобы смотрели люди и радовались. Розы там, пионы, лилии — красота неземная. Она говорила: «Лёня, люди как цветы — одним грядки да солончак, другим — клумба да уход. Надо дать им клумбу». — Он помолчал, разминая больные суставы, и голос его стал тише, словно боялся спугнуть воспоминание. — Я тогда на заводе гнул спину, мир видел в станках да стали. А она… она в каждом бутоне душу видела. Говорила, красота — это не роскошь, а такая же необходимость, как хлеб. Просто не все это понимают.
Он взял кружку, сделал глоток, но, казалось, не чувствовал вкуса.
— Она умерла. Скоро, неожиданно. А я… я сюда сбежал. С завода уволился. Думал, её мечту сохраню, хотел быть ближе к ней, я не могу её отпустить. Но… — Старик махнул рукой в сторону теплиц, и жест этот был полон горькой безнадеги. — Руки не те. Дело не пошел. Стал просто саженцы на продажу растить. А мечта… смотреть на это… каждый день больно было. Будто не только она умерла, но и всё светлое, что в ней было, потихоньку угасает вместе с этими стёклами, а я сберечь не могу.
Он резко вытер лицо потным рукавом, смахнув невидимую пыль или что-то другое.
— Спасибо, — наконец выдавил Леонид Игнатьевич, уже глядя прямо на Артёма. — Что не бросил это место на произвол. И что… не за деньгами пришёл. Я вижу. Ты пришёл за чем-то большим.
Вечером второго дня Артём привез в питомник Катю. Он хотел, чтобы она увидела не просто участок с теплицами, а место, которое стало его якорем. Леонид Игнатьевич кивнул ей с того самого, нового, почти человеческого выражения на лице и удалился к себе, оставив их одних.
Был предзакатный час, длинные тени ложились от теплиц. Воздух пах остывающей землей и влагой. Артём вёл её по узким дорожкам, показывал ряды саженцев, рассказывал о планах. Катя слушала, но её взгляд скользил мимо него, цепляясь за детали: за ржавый, но аккуратно подвязанный угол теплицы, за старые, вылинявшие таблички, за покосившуюся скамейку, за молодые ростки цветов.