— Ты требовал послушания. Чтобы я был твоим лучшим проектом. Живым подтверждением, что ты идеален, как и все твои проекты. — Артём встал, подошёл к окну. За ним был серый двор. — А я сломался. Треснул по швам, разлетелся к чертям собачим чтобы что? - Артем перевел дух - Чтобы ты собирал меня заново по своему образу и подобию? У тебя нет такой инструкции, да старая была ни к черту.
Отец поднялся. Лицо его было пепельным, губы сжаты в тонкую, белую нитку.
— Ты… ты не имеешь права… — он искал слова, но все они были из старого лексикона: «наглость», «неблагодарность», «предательство». Ни одно не подходило для этой новой, чудовищной реальности.
— Имею, — тихо сказал Артём, оборачиваясь. — Потому что я заплатил за это право. Своим рассудком. Ты построил меня по чертежу, где не было места для слабости. И когда фундамент той жизни рухнул, рухнуло всё. Твоя правда осталась с тобой, а моя — сгнила изнутри. Теперь у меня будет своя. Из земли, а не из бумаги.
— И что? Теперь твой выход — играть в простоту? Прикидываться этаким… мудрым земледельцем? — Его голос сорвался на крик, грубый, неконтролируемый. — И она, — он дико ткнул пальцем в сторону кухни, — она помогает тебе в этой игре? Утешает? Это твой новый способ убежать от ответственности?!
Это было слишком. Грань, за которой слова кончались. Артём видел, как что-то обрывается в отце. Как маска рационального контролёра трескается, и из-под неё выглядывает что-то древнее, паническое, готовое к разрушению.
— Пап, — сказал Артём, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Тебе не надоело? Не надоело всё это контролировать? Маму. Меня. Свои объекты. Свою жизнь. Тебе не страшно, что в один день ты проснёшься и поймёшь, что кроме этих чертежей, кроме этого контроля — в тебе ничего нет?
И тогда отец двинулся. Не к нему. Внутрь себя. Его рука, та самая, что когда-то поправляла его детские пальцы, держащие карандаш, та самая, что указывала на ошибки в чертежах, — взметнулась коротким, рубящим движением. Не для удара даже. Для стирания. Чтобы стереть с лица сына это выражение — выражение не сыновней почтительности, а человеческой жалости.
Артём не отпрянул. Он даже не дёрнулся. Его рука — широкая в кисти, с жёлтыми мозолями на ладони — встретила руку отца на полпути, легко, почти небрежно, обхватив его запястье. Хватка была не железной, но абсолютной, как тиски. Отец замер, его рука дрожала в этой хватке, беспомощная и внезапно хрупкая. Он попытался дёрнуть — и не смог. Артём даже не напрягся. Он просто держал. Смотря отцу прямо в глаза. В этих глазах не было гнева. Была бесконечная, усталая печаль.
Из кухни вырвался сдавленный, короткий звук — Катя. Не крик. Ах. Как если бы кто-то нечаянно наступил на хрусталь. Не от силы Артёма — она знала его новую силу. От того, что скрывалось за этим жестом. От того, что призрак, о котором Артём рассказывал ей в темноте, вдруг обрёл плоть и кровь и занёс руку.
— Всё, — тихо сказал Артём, не отпуская запястья. Его голос был низким, ровным, беззвучным в комнате, где слышалось только прерывистое дыхание отца. — Всё кончено. Пошёл вон.
Он разжал пальцы. Не оттолкнул. Отпустил. Рука отца упала вдоль тела, беспомощно, странно чужая. Он стоял, глядя на сына, и в его глазах что-то угасало. Не любовь. Что-то более фундаментальное. Власть. Уверенность в том, что его законы управляют этой вселенной. Она растворилась в воздухе, как дым, оставив после себя пустоту.
Он молча повернулся, дошёл до прихожей, взял пальто. Не надел. Взял в охапку. Открыл дверь. На пороге он обернулся на последнюю секунду. Не на сына. На Катю. Их взгляды встретились, и в его взгляде не было уже ни укора, ни злобы. Было недоумение. Как будто он смотрел на жительницу другой страны, чьи обычаи он никогда не поймёт. Потом он вышел. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Артём стоял, глядя на свою ладонь. Там, где он сжимал запястье отца, на коже белели отпечатки собственных пальцев. Он медленно разжал кисть.
Катя подошла к нему молча. Она не бросилась обнимать, не говорила слов. Она взяла его руку в свои, положила свою ладонь поверх его ладони, как бы закрывая этот след. Потом прижалась лбом к его плечу.
— Всё хорошо, — прошептала она. Не «молодец». Не «он этого заслужил». Всё хорошо. Как говорят, когда худшее уже позади, и теперь остаётся только тишина и долгое заживление.
Артём обнял её, уткнувшись лицом в её волосы. Он не плакал. Внутри была пустота, но не та, прежняя, высасывающая Нулевая Точка. Это была пустота после бури. Когда ветер стих, и можно, наконец, осмотреться и увидеть, что уцелело, а что придётся строить заново. Отец не ушёл из его жизни. Он вышел за её пределы. Перестал быть законом внутренней физики. Стал просто человеком, с которым, возможно, когда-нибудь, через годы, можно будет попробовать заговорить на новом языке. Или не попробовать. Это уже не имело значения.