Он перестал отвечать на звонки. Мать оставляла голосовые сообщения, где тревога с каждой записью становилась всё металличнее. Катя писала: «Артём, ты меня пугаешь, уже почти месяц прошел. Выходи на связь». Он читал её слова, и стыд сковывал пальцы — те самые, что когда-то выводили четкие линии на её коже, от шеи и ниже, вдоль груди, спускаясь дальше к бедрам, наслаждаясь идеальной структурой тела, которой теперь больше не соответствовал. Он просто не мог написать: «Я боюсь выйти из квартиры, потому что углы в ней плывут... Тот человек, которого ты любишь, возможно, никогда и не существовал».
Апофеоз наступил ночью. Он лежал без сна, уставившись в потолок. В свете уличного фонаря тень от карниза была резкой, как нож. И эта тень начала менять угол. Медленно, почти неощутимо. Он наблюдал, затаив дыхание. Тень ползла. Значит, движется источник света? Но фонарь за окном был неподвижен. Значит… Значит, движется потолок. Он опускался. Бесшовно, беззвучно, нарушая главный закон — закон непроницаемости. Воздух в комнате стал густым. Артём попытался вдохнуть полной грудью — и не смог. Грудная клетка упиралась в невидимую, но ощутимую плиту. Паника, которую он сдерживал неделями логикой, проверками, измерениями, прорвалась плотину. Это был уже не страх. Это был древний, рептильный ужас перед погребением заживо, перед тем, как материя мира сомнётся и спрессует его в ничто.
И тогда в нём что-то сломалось. Или, наоборот, включилось. Не логика. Не анализ. Ярость. Чистая, слепая, мышечная ярость чертёжника, которого сама реальность пытается обмануть, подсовывая ему неверные, невозможные данные. Он не закричал. Он издал звук, похожий на рык, сорвался с кровати и, не думая, схватил первый попавшийся тяжёлый предмет — старый деревянный стул с кухни. Он не защищался. Он атаковал. Изо всех сил, с воплем, в котором смешалась вся накопившаяся беспомощность, он швырнул стул в эпицентр искажения — в тот самый, «ненадёжный», исходный угол.
Грохот был оглушительным, квартирным землетрясением. Сосед снизу отчаянно стукнул по батарее. Обои порвались с сухим треском, штукатурка осыпалась снежной пылью, обнажив решётку металлического профиля. Артём стоял, тяжело дыша, с гранатой из адреналина, разорвавшейся в каждой клетке. И он увидел. Вмятина в стене была уродливой, рваной. Но сам угол, в который он ударил, на его глазах «встал». Линии стены и потолка сомкнулись в безупречную, не вызывающую сомнений прямоту. На секунду. Всего на секунду. Потом периферийное зрение снова уловило лёгкую дрожь. Но факт был зафиксирован: насилие имело силу. Абстрактный Сдвиг отступил перед грубой, материальной деформацией. Он внёс поправку в чертёж реальности. Грубую, некрасивую, но свою.
Он просидел так до рассвета, глядя на вмятину. А с первыми лучами солнца, холодный и спокойный, как после тяжёлой операции, принял решение. Он не будет замазывать следы битвы. Он перекрасит всю стену. Не для красоты. Для переопределения границ.
Пока он собирался, чтобы идти в магазин, на пороге, в луче утреннего света, появилось существо. Худое, с вытертой шерстью на боках и взглядом, в котором не было ни просьбы, ни страха, лишь холодное, животное любопытство. Бродячий кот замер на пороге, обнюхивая воздух, пахнущий пылью, страхом и свежей штукатуркой. Он вошёл без приглашения, прошёлся по комнате, игнорируя Артёма, обнюхал вмятину от стула, ткнулся влажным носом в пятно краски на полу и, наконец, уселся в центре комнаты, чтобы вылизать лапу. В его движениях не было ни миллиметра сомнения. Он был цельным, самодостаточным объектом в этом мире расползающихся субъективных реальностей.
Артём смотрел на него, и впервые за много дней мышцы его лица расслабились без усилия. Он не назвал его. Он просто наблюдал, как кот вылизывает шерсть, подчиняясь простому, неопровержимому закону бытия. Закону, в котором не было Сдвига.
Фундамент из земли
Последствия удара стулом проявились не только в стене. Утром, когда солнце высветило рваную рану на обоях и гору белой пыли на полу, в дверь позвонили. Три коротких, официальных гудка. Артём замер, сжимая в руке банку с грунтовкой, которую только что принес из магазина. Сердце, только-только успокоившееся после ночного безумия, снова забилось в паническом ритме. Это могли быть соседи снизу. Или полиция. Или санитары, которых вызвала мать, наконец дозвонившись до управляющей компании. Реальность, грубая и социальная, ломилась в его убежище.