Он подошёл к двери, не дыша, прильнул к глазку. На площадке стоял немолодой мужчина в застиранном тренировочном костюме — сосед снизу, Валерий Петрович. Лицо его было не злым, а усталым и глубоко раздраженным.
— Откройте, — раздался хрипловатый голос сквозь дверь. — Я знаю, что вы дома.
Артём отступил. Мысль о том, чтобы впустить другого человека в свой искаженный мир, была невыносима. Но и игнорировать было нельзя. Он медленно повернул ключ, приоткрыл дверь на цепочку.
— Здравствуйте, — выдавил он.
Валерий Петрович пристально посмотрел на него, потом попытался заглянуть за спину, в коридор.
— Ночью у вас там что, ремонт был? Или землетрясение? — спросил он без предисловий. — Люстра у нас тряслась. Жена думала, обвал.
— Извините, — автоматически сказал Артём, голос его звучал чужим, плоским. — Я… уронил шкаф.
Сосед медленно кивнул, не веря, но и не желая вникать.
— Ладно. «Уронил». Только, будьте добры, «роняйте» в более приемлемое время. Или предупреждайте.
— Хорошо. Больше не повторится.
Дверь захлопнулась. Артём прислонился к ней спиной, чувствуя, как коленки дрожат от слабости. Этот короткий диалог истощил его больше, чем вся ночная ярость. Он солгал. Легко и беспомощно. Ложь стала первым, хрупким мостиком обратно в мир людей. И мостик этот был гнилым.
Он должен был действовать. Нужно было заделать следы, чтобы ни у кого больше не возникло вопросов. Грунтовка пахла едко и резко. Этот химический запах перебивал запах страха. Он кистью промазывал сбитую штукатурку, и густая белая жидкость затекала в трещины, скрывая следы разрушения. Работа руками, простая и монотонная, успокаивала. Пока он грунтовал, его разум был чистым листом. Но стоило остановиться — и из тишины снова начинали выползать звуки.
Только теперь это были не часы. Часы молчали, выброшенные. Это был гул холодильника. Обычный, фоновый звук, который он не замечал годами. Теперь он расслышал в нем ритм. Не «ты-никто». Другой. Два цикла: протяжный, натужный гудящий звук, и затем — щелчок, короткий, как удар каблука. Он вслушивался, стоя с застывшей кистью в руке. Гул… щелчок. Гул… щелчок. И в этом ритме проступали слова. Нет, не слова. Состояния. Гул был низким, тоскливым, полным беспричинной тревоги — «ОЖИДАНИЕ». Щелчок — резким, пустым, финальным — «НИЧЕГО». «ОЖИДАНИЕ-НИЧЕГО. ОЖИДАНИЕ-НИЧЕГО».
Это было хуже. Холодильник нельзя выбросить. Он был необходимым якорем быта. И теперь этот якорь начал бормотать на языке его собственной тоски.
Он попытался заглушить его, включив радио. Из динамиков полился бодрый голос ведущего утреннего шоу: «…и помните, кризис — это не повод для печали, это время для новых возможностей! Перезагрузки!». Артём вырубил радио одним ударом ладони. Лозунги звучали как злая, циничная пародия на его состояние. «Перезагрузка». Его систему выключили навсегда, и BIOS не грузился.
Кот наблюдал за его метаниями с холодным любопытством. Он уже обжил угол за диваном, но выходил на открытое пространство только по двум причинам: голод и любопытство к человеческой еде. Артём, следуя какому-то древнему инстинкту, поставил на пол блюдце с водой и насыпал горсть печенья, которое само уже стало символом его застоя. Кот приблизился, обнюхал, смерил его взглядом, полным животного скепсиса, и начал есть. Медленно, с достоинством. Звук хруста печенья под крепкими зубами был на удивление громким в тишине. Это был звук простого, бесспорного потребления. Никакой метафизики. Голод значит нужна пища. Артём смотрел, завороженный. Это был первый за многие дни акт в его квартире, который имел безусловный, ясный смысл.
Он назвал его Циркулем. Не в момент озарения, а позже, когда кот, закончив трапезу, уселся вылизывать лапу, вытянув ее под прямым, идеальным углом. Он был инструментом, который, опираясь на одну точку под именем желудок, описывал безупречную окружность своих потребностей.
Но даже присутствие Циркуля не остановило Сдвиг. Он просто изменил фронт атаки. Если пространство можно было «поправить» стулом, а звуки пока были лишь фоновым шумом, то новая атака пришла откуда не ждали — из сна.
Артёму не снились кошмары. Ему снилась работа. Не абстрактно, а в мельчайших, гиперреалистичных деталях. Он снова сидел в кресле на совещании, чувствовал приятную тяжесть дорогого часового браслета на запястье, видел на экране слайд с графиком, который неуклонно полз вверх. Он произнес убедительную речь, и коллеги кивали, а в глазах начальника читалось одобрение. Он ощущал вкус утреннего кофе из фирменной кружки, запах дорогого парфюма Кати в ее волосах, когда она целовала его на пороге. Сны были такими яркими, тактильными, полными значимости, что пробуждение было не возвращением, а падением с высокой, сияющей башни в серую, безвоздушную трясину.