Он открывал глаза в своей спальне, где утренний свет выхватывал из полумрака знакомые, но теперь зловещие очертания комода, и ощущал физическую боль. Боль от контраста. Это была пытка ностальгией по собственной, только что утраченной жизни. Сдвиг теперь шептал не пространством, а временем: «Смотри, каким ты был. Каким ты мог бы быть. А теперь посмотри вокруг. Это — твоя новая, убогая реальность. И это — навсегда». Утро начиналось с похмелья от иллюзии успеха.
Циркуль спасал. Он будил его в шесть — не мяуканьем, а молчаливым, тяжелым взглядом, направленным на пустую миску. Артём выползал из постели, наливал воду, насыпал корм, купленный накануне в ближайшем магазине в состоянии, близком к трансу. Он боялся выходить, но необходимость добыть еду для существа, которое от него зависело, оказалась сильнее страха. Тот поход был похож на выход в открытый космос: каждый звук на лестнице, каждый встречный взгляд был потенциальной угрозой. Но он вернулся. С пакетом. И этот простой акт — добыча ресурсов — принёс странное, первобытное удовлетворение.
Следующий удар пришёл с телефона. Не от Кати и не от матери. От отца.
Артём смотрел на вибрирующий экран, где горело имя «Отец». Он не звонил просто так. Никогда.
— Алло, — голос Артёма прозвучал хрипло.
— Артём. — Ни привета, ни предисловий. Голос Геннадия Петровича был сухим, как щебень. — Мать говорит, ты дома. Сидишь.
— Да.
— Что «да»? Работу нашел?
— Ищу.
Пауза. Артём слышал на том конце ровное, тяжёлое дыхание.
— «Ищу» — это не дело. Найти — дело. — Ещё пауза, более долгая и густая. — Мужик без дела… — Отец не договорил. Но в этой оборванной фразе, в этом многоточии, висело все: годы молчаливого одобрения, условного только при условии успеха, страх самого отца перед бесполезностью, который он проецировал на сына. — …Ты понимаешь.
— Да, — снова сказал Артём, чувствуя, как Нулевая Точка под грудиной сжимается в твёрдый, холодный шар.
— Ладно. Не затягивай. Я пока посмотрю что есть для тебя.
Связь прервалась. Артем опустил телефон. Стыд, который он чувствовал перед Катей, был острым, как нож. Стыд перед отцом был другим — тяжелым, давящим, как бетонная плита. Это был стыд за несоответствие чертежу, за кривую линию в проекте под названием «Жизнь сына». Он вышел на балкон, закурил первую за много лет сигарету, забытую кем-то в ящике стола. Дым щекотал горло. Он смотрел на задний двор, на кривые деревья, ржавые гаражи. «Мужик без дела…» — эхом звучало в голове. И вдруг, сквозь никотиновый туман, прорезалась мысль, ясная и холодная: «А что такое „дело“ отца? Построить объект, который заметят. Получить звание. Оставить след. А мое дело сейчас… не дать этому объекту внутри меня развалиться. Какое дело сложнее?» Вопрос повис в воздухе без ответа. Но в самом его возникновении была ересь. Первая трещина в бетонной плите отцовских ожиданий.
Катя приехала без предупреждения. Он увидел её в глазок — стояла, закутавшись в пальто, с лицом, на котором застыла решимость и глубокая усталость. Он не мог не открыть.
Она вошла, и её взгляд, быстрый, как луч сканера, за секунду собрал данные: его помятая, домашняя одежда; запах табака и грунтовки; свежезашпаклёванная, уродливая вмятина на стене; банки с краской; кот, наблюдавший из-за угла.
Она не бросилась к нему, не закричала. Она сняла пальто, аккуратно повесила и сказала:
— Говори.
И он заговорил. Не с оправданий. Он начал с самого начала. С угольника отца. С детских чертежей. С того, как мир был когда-то ясным набором линий начерченных его отцом. Потом о Нулевой Точке. О часах, стучащих «ТЫ-НИКТО». О Сдвиге. О плывущих углах и двери-ловушке. Он рассказал про стул. Голос его был монотонным, лишенным эмоций, как отчёт о технической неисправности. Он боялся посмотреть на неё.
Когда он закончил, в квартире стояла тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника «ОЖИДАНИЕ-НИЧЕГО».
— И что теперь? — спросила Катя. Её голос был ровным, но в нем дрожала тончайшая стальная струна. — Ты собираешься… с кем нибудь поговорить?
Он наконец посмотрел на неё.
— Я не знаю, зачем? Срыв? Я не слышу голоса, мне не кажется, что за мной следят. Мне кажется, что… законы физики стали условными. Там, где я был, — они работали. Здесь — нет. — Он помолчал. — Я устроился на работу.
Она моргнула.
— Куда?
— В питомник. Растения. На окраине.
На её лице промелькнула сложная гамма чувств: недоумение, облегчение, новый страх.
— Садовником?
— Помощником. Буду таскать землю, поливать.
— И… это поможет?
— Не знаю. Но там нет углов. Там есть только причина и следствие. Растение засохло — не долил. Вытянулось — мало света. Это… просто. После всего этого, — он махнул рукой вокруг, — эта простота кажется раем.
Катя подошла к стене, коснулась шпаклёвки, уже подсохшей и шершавой.
— А это? — она кивнула на вмятину.
— Это я внес поправку, — сказал он без тени иронии.
Она обернулась, и в её глазах он увидел не ужас, не жалость, а странное, усталое понимание. Как будто она увидела не сумасшедшего, а раненого зверя, который зализывает раны в своём логове.
— Ладно, — тихо сказала она. — Будь садовником. Только… не исчезай. Отвечай, когда я пишу. Хоть одним словом.
Он кивнул.
Она ушла, не обняв его. Но и не хлопнув дверью. Это было что-то новое. Хрупкое и непонятное, как перемирие на минном поле.