Это не было ложью, он видел это объявление, но не понимал, почему его так туда тянет. Возможно, он просто хотел почувствовать почву под ногами, настоящую.
На следующий день он вышел из дома в семь утра. Предстояло ехать через полгорода на автобусе. Каждый шаг по улице давался с трудом. Его сознание, настроенное на поиск аномалий, теперь выискивало их вовне: фасад соседнего дома казался слегка заваленным; линия горизонта дрожала, как в мареве; тени от деревьев ложились под невероятными, невозможными углами. Это могло быть и правдой, и игрой его расстроенного восприятия. Он не знал. Он просто шел, глядя под ноги, повторяя про себя как мантру: «Автобус 110. Конечная остановка «Зелёный массив». Работа.»
Питомник оказался не ухоженным садом, а царством полухаоса. За ржавым забором теснились теплицы, с которых свисала потрепанная плёнка, ряды горшков с землей, кучи песка и торфа. Воздух пах влажной землей, навозом и чем-то горьковато-сладким — гниющей листвой.
Хозяин, Леонид Игнатьевич, вышел из сарайчика, похожего на блиндаж. Мужчина лет шестидесяти, с лицом, изъеденным морщинами и ветром, в замасленной телогрейке. Он осмотрел Артёма с ног до головы.
— Ты и есть «бывший топ-менеджер»? — спросил он без предисловий, и в его голосе звучала не насмешка, а просто констатация факта, как «этот куст — боярышник».
— Да, — ответил Артём.
— Руки-то есть? Спина работает?
— Должны.
— «Должны», — передразнил старик. — Ладно. Будешь знать — останешься. Не будешь — сам сбежишь. Пойдем, покажу, где твой фронт работ.
Фронтом работ оказалась гора черного, тяжелого грунта в огромном мешке и сотни пустых горшков. Задача — наполнить. Никаких KPI, мозговых штурмов и совещаний. Просто бери и делай.
Артём снял куртку, взял совковую лопату. Первые движения были неуклюжими. Земля была тяжелой, липкой. Она забивалась под ногти, пачкала рукава. Через полчаса его ладони, привыкшие к гладкости мыши, горели от непривычной нагрузки. Через час спина ныла тупой, честной болью. И это было прекрасно. Эта боль была реальной. Она имела причину, физический труд и следствие, мышечное напряжение. Она не была порождением больного мозга. Она была фактом.
Он работал молча, сосредоточенно. Леонид Игнатьевич иногда проходил мимо, бросал взгляд, что-то бормотал про себя, но не вмешивался. К полудню Артём заполнил несколько десятков горшков. Руки его дрожали от усталости, но внутри, в самой глубине Нулевой Точки, что-то сдвинулось. Не исчезло. Но появилось небольшое, твердое включение. Неуверенность. Усталость. Честная, простая усталость.
Когда он сел на перерыв на старый, перевернутый ящик и взял в руки бутерброд, он вдруг осознал, что не думал о плывущих углах уже несколько часов. Он думал о том, как правильно держать лопату, как равномерно насыпать землю, как не разорвать мешок.
Он смотрел на свои запачканные землей руки. Кожа на внутренней стороне ладоні покраснела, намечались волдыри. Завтра будут мозоли. Он разглядывал эти будущие мозоли с каким-то почти мистическим чувством. Они будут доказательствами. Шрамами, свидетельствующими о его взаимодействии с миром, которое имело простой, осязаемый результат. В мире, где стены предали, а смыслы расплылись, эти мозоли будут якорями. Маленькими, уродливыми, но несокрушимо реальными точками опоры.