— Ну что ты скажешь? — нетерпеливо спросил Грейхауз. Всем своим видом он показывал, что удовлетворен статьей Робинсона. Рэй искренне и лично относился ко всему, что касалось Купреева.
— По-моему, правильно, — облегченно произнес Ветлугин. Ему не хотелось обсуждать статью. Он знал, что еще и еще раз надо ее прочесть. Но он чувствовал облегчение, радостное облегчение — «именно так! пусть так! все-таки без лжи». В нем теперь поднималось то чувство, которое в спорте, при соперничестве, называют «злостью», та настойчивость, уверенность, одержимость — во что бы то ни стало обязательно выиграть, победить. Он, прищурившись, пронзительно смотрел на Грейхауза, чуть улыбался, и в глазах его, в лице, в жестко сжатом рте отражалась решимость. Рэй с вопросительным непониманием ждал, что он скажет. И Ветлугин еще раз убежденно повторил: — По-моему, правильно. Все правильно!
— Я согласен с тобой, Виктор, — озадаченно произнес Грейхауз.
— Рэй, я хочу тебя удивить.
— О, я всегда готов удивляться. Надеюсь, это будет приятное удивление?
— О да! — пообещал Ветлугин.
Они прошли в гостиную.
— Так вот она какая! — восторженно воскликнул Рэй, останавливаясь напротив портрета Вареньки. — Такой я ее и представлял! Солнечная женщина! Не правда ли? Мастерской портрет! Просто замечательный! И написан с такой любовью!
— В любви, — поправил Ветлугин.
— Что? — не понял Рэй.
— Любовь водила кистью художника.
— Ах, да, конечно! — обрадовался Грейхауз. — Необыкновенная любовь! Впрочем, любовь всегда необыкновенна. Не так ли, Виктор? И знаешь, удивительно заразительна. Ты согласен? Мне кажется, я под влиянием их любви. Я как-то по-другому увидел жизнь. Чему ты улыбаешься, Виктор?
— Я слушаю, Рэй.
— Действительно, я чувствую себя другим человеком. Я таким еще не был. Ты знаешь, многое в моей жизни — и предыдущей, и нынешней — вдруг стало выглядеть таким мелким, ненужным, а прежде всего суетным. Понимаешь, когда наши сердца наполняет любовь, мы делаемся мудрыми и добрыми. Согласен? Чему ты все улыбаешься?
— Ты действительно стал другим, Рэй, — улыбался Ветлугин. Для него лирически-философские рассуждения Рэя были неожиданностью. И не потому, что это было не свойственно ему (Грейхауз страстная натура), а потому, что он, Ветлугин, не ожидал, что дневниковые записи Купреева (особенно вторая тетрадь) произведут на него такое сильное впечатление.
— Как Джоан? — спросил Ветлугин.
— Ты знаешь, Виктор, ты удивишься, но мы решили пожениться, — смущенно признался Грейхауз. — Я заглянул в свое сердце и увидел ее там. И я понял, что я ее давно люблю. Я люблю ее, Виктор!
— Поздравляю, Рэй. Искренне поздравляю. Это прекрасно, — сказал Ветлугин.
А сам грустно подумал, что ему произнести «Я люблю» некому. Он вдруг понял, что еще никогда ни для кого из самых глубин его сердца, с искренним убеждением, с абсолютной верой не вырвалось: «Я люблю!» Значит, он еще не любил? Неужели все предыдущее, все, что у него было, являлось похожестью на любовь, а не самой любовью?
Он женился потому, что пришло время жениться. Рядом оказалась Валя. Она ему нравилась, он нравился ей. Вот и все. А остальное — душевная несовместимость, разлады, раздоры, обиды и терпение ради сына и ради карьеры. «Видно, во многих семьях один ребенок еще и потому — и прежде всего! — что нет любви», — мелькнула неожиданная мысль. Тянулось все годами, и в общем-то не признавались даже себе. Просто не думали, не понимали. А замкнутый круг заграницы все обнажил или все само собой обнажилось с возрастом. А теперь появилась формула: «За семейную и личную жизнь!»