Кэтрин была невысокая, черноволосая, полнотелая, тех неопределенных лет, когда женщине уже, конечно, сорок, но никак не больше — и никогда не будет больше, только там, в самом конце. Она приветливо улыбалась, и глаза ее светились любопытством. В ней чувствовалась легкокрылая женственность, отличающая француженок. Она и была француженка, как многие на Джерси.
Элизабет, в свою очередь, была типичной англичанкой — высокой, крепкой и худой. Ее никак нельзя было назвать красивой, но в ней чувствовалось то, что не в меньшей мере нравится мужчинам, — надежность. Такие женщины, подумал Ветлугин, не отступают при испытаниях, в своих намерениях идут до конца, а в своей преданности, видно, до смерти.
Неожиданный приезд Ветлугина сильно растревожил Элизабет Баррет. Она не скрывала беспокойства. В ее больших серых глазах отражалось страдание. В них была боязнь, что погибнет последняя надежда. Ветлугин понимал, что только Элизабет не смирилась с исчезновением Пошатаева. И, видимо, у нее были жаркие споры с братом, который, похоже, упрямо противился розыскам.
Странно, все-таки, думал Ветлугин, что Элизабет в письме назвала себя «миссис Баррет». У англичан «миссис» означает то, что женщина замужем. А если Элизабет Баррет замужем, то она должна носить фамилию мужа, то есть быть миссис Смит, Кларк, Тэйлор… Но никак не «миссис» со своей девичьей фамилией. Если, конечно, она не вышла замуж за однофамильца — мистера Баррета. В общем, в этом странном соединении «миссис» и девичьей фамилии была какая-то тайна, и Ветлугин не сомневался, что она связана с письмом Элизабет Баррет.
Разговор не получался. Немного о погоде, немного о фермерских делах. Гарольд Баррет, который наследовал ферму от отца, нехотя рассказал о том, что они круглогодично выращивают помидоры и держат коров. Помидоры отправляют в Лондон, молоко — в Сент-Хелиер. Пока Кэтрин готовила чаепитие, он налил себе и Ветлугину виски, не предложив ни воды, ни льда, ни содовой, и сам в три скорых приема выпил до дна и налил столько же еще. Ветлугин рассказывал, как торжественно будет отмечено 30-летие Победы в СССР; Элизабет ловила каждое слово, а Гарольд, похоже, не слушал. От виски его грубое, обветренное лицо покраснело, глаза заблестели, и, перебив Ветлугина, он напрямик спросил:
— Почему через тридцать лет?
Ветлугин стал объяснять, что, начиная с 20-летия Победы, каждый год торжественно… Баррет снова перебил:
— Почему через двадцать лет?
Ветлугин посмотрел на него вопросительно:
— Я мог бы, мистер Баррет, не навещать вас.
— О нет! — встрепенулась Элизабет.
— Ол райт, — промычал Баррет. — Это нужно ей. Еще виски?
Ветлугин отказался. Появилась с подносом, уставленным чашками, Кэтрин, и атмосфера сразу разрядилась.
— Ладно, — бурчал Баррет. — Я молчу. Это все Элизабет.
Кэтрин разливала чай. Пили чай, перебрасываясь незначительными фразами. Элизабет от волнения и горячего чая раскраснелась. Она была вся в напряжении, ожидая разговора о Пошатаеве. Но главой в доме был Гарольд Баррет, а он, не притронувшись к чаю, продолжал потягивать виски и упорно молчал. Кэтрин пыталась о чем-то расспрашивать Ветлугина, но все было напрасным — общения не получалось.
— Ол райт, — наконец выдавил Баррет. — Ол райт, — повторил, вздохнув. Он стал задумчивым и серьезным, а его взгляд, устремленный в окно, далеким. — Джордж нас сильно обидел. Я его считал братом и другом, а он исчез. От него я этого не ожидал. Но дело прошлое. Ол райт.
— Мы ничего о нем не знаем, Гарольд, — беспокойно вставила Элизабет.
— Скажи мне, зачем тревожить память? — обратился он к ней и перевел свой тяжелый взгляд на Ветлугина. — Мертвый он или живой — в нашей жизни его больше нет, правильно? Зачем же мучиться? Вот она, — он грубо ткнул пальцем в Элизабет, — живет с этой мукой тридцать лет. Понимаете, тридцать лет! Больше половины своей жизни. Нет его — и все!
— Простите, я об этом не подумал, — искренне признался Ветлугин. — Пожалуй, мне лучше бы не появляться в вашем доме.
— О нет! — воскликнула Элизабет. — Мы все же хотим узнать о Джордже.
— Вас, русских, не поймешь, — ухмыльнулся мистер Баррет. — Вы искренние люди, но не выполняете своих обещаний.
— О Гарольд! — взмолилась Элизабет.