— Он вам никогда не говорил, откуда родом? — спросил Ветлугин.
— Около их деревни была такая же гора, как наша, — отвечала Элизабет, показав на гору за окном. — По склону росла сосна, и потому деревня называлась Сосновая Гора. Джордж говорил, что это на север от Москвы. Из области, откуда русские цари.
— Кострома?
— Нет, не помню. Еще он говорил, что у них там было большое озеро. Но его деревня не была колхозом. Все крестьяне там рубили лес, который потом продавали в Англию.
— Леспромхоз? — уточнил Ветлугин.
— Кажется, это так звучало. Но не колхоз, я это точно помню. Он мне много рассказывал про колхозы, а Гарольд с ним всегда спорил. Но Джордж был мягкий человек. Он считал, что и фермерство, и колхозы — все хорошо. Но у них в деревне не было колхоза. Там рубили лес и делали доски. Но сам Джордж не рубил лес. Он работал в гараже механиком.
— Вы это точно помните?
— Конечно, — убежденно ответила Элизабет. — Он починил наш пикап. Они с Гарольдом сделали приемник, и мы все знали о войне. А когда произошло вторжение во Францию, они с Гарольдом украли немецкие автоматы и ждали сигнала к восстанию. Но здесь никаких боев не было. Боши просто сдались.
— Я обязательно постараюсь узнать все, что смогу, — искренне пообещал Ветлугин.
— Я так буду вам благодарна! Я не верю, что он меня забыл. Я не верю Гарольду. Пожалуйста, помогите мне. — В ее голосе была мука.
— Я обязательно это сделаю, — вновь пообещал Ветлугин.
Они встали, чтобы спускаться вниз, в гостиную. Ветлугин спросил:
— Простите нескромный вопрос: а ваш сын… — И он запнулся, не находя нужных слов, таких, которые не обидели бы. Он нашелся: — Вы назвали вашего сына Джорджем, почему?
— Вы меня не обижаете вопросом, — спокойно отвечала миссис Баррет. — Это его сын. А Джорджем, между прочим, был и мой отец, и, как вы знаете, старший брат.
— Простите, — и Ветлугин опять замялся, — а знал ли Георгий Пошатаев о рождении сына?
— К сожалению, нет. Я ему ничего не сказала, а потом… потом… — уже запнулась она. Продолжала о другом: — У сына уже двое детей. Он тоже хочет узнать что-то об отце. Я ему рассказывала. Но… — она вздохнула.
— Простите, миссис Баррет, — извинился Ветлугин.
— Ни-че-го, — произнесла по слогам русское «ничего» миссис Баррет и грустно улыбнулась.
Гарольд и Кэтрин так и сидели в креслах, в темноте, уныло смотрели телевизор. Гарольд Баррет предложил отвезти Ветлугина в Сент-Хелиер.
— Я обязательно что-нибудь узнаю, — снова пообещал Ветлугин Элизабет.
— Я вам буду очень благодарна, — повторила она.
У Гарольда Баррета был «ленд-ровер». Он умело крутил по горной дороге и не произнес ни слова до самого Сент-Хелиера. Ветлугин предложил ему зайти в бар гостиницы и выпить по кружке пива. Но мистер Баррет отказался.
— Лучше не ищите его, — мрачно посоветовал он. — Поймите: другая жизнь, другая семья. Зачем воскрешать прошлое? Если бы он хотел, они давно бы были вместе. А она же до сих пор его любит.
И вдруг Ветлугина осенило. Вдруг элементарная мысль пронзила его, и он чуть ли не крикнул:
— А если и он?!
Гарольд Баррет отрицательно покачал головой, но потом в сомнении пожал плечами. Пробормотал о другом:
— Не понимаю я вас, русских.
Он протянул свою короткопалую лапу и сразу уехал.
Ветлугин пошел на набережную, к причалу, куда в июне сорок второго пришвартовался обшарпанный пароход под фашистской свастикой, до отказа набитый «рабочей силой с Востока». Русских и украинских парней гнали, как скот, через всю Европу, постегивая плетками. Вот здесь, думал Ветлугин, они оставили кровавые следы своих босых ног.
Он сел на скамейку. Вокруг шумело море. На черном небе сияли звезды, и большим белым кругом торчала за горами луна. Ее блеклого света хватало, чтобы видеть двигающиеся тени. Вот раздался отвратительный немецкий крик и посыпались хлесткие удары. Ветлугин вздрогнул, ощущая горячий резкий удар. Он инстинктивно обернулся: настолько реальным было ощущение. Но сзади — никого, тишина. Лишь в рыбацкой гавани тихо булькали волны о борта лодок.
Где границы времени? А память? Неужели вся в прошлом? Как во сне, Ветлугин вновь вернул далекие тени. Они шли по причалу бесшумно и покорно под ритмичный такт волн. Он смотрел на них бесстрастно. Это были призраки. Призраки узников фашистских концлагерей. Он их не пугался. Он впервые не пугался смерти. Он подумал: иногда человек становится выше смерти. Именно поэтому Пошатаев бежал из концлагеря. Свобода была жизнь. Жизнь всегда есть свобода. А человек всегда хочет жить!