Татушкин действовал энергично. Прошло еще две недели, и как раз за день до отлета Ветлугина в отпуск поздно вечером на корпункте раздался телефонный звонок из Москвы:
— Здравствуй, Виктор. Это я, Вадик. Не откладывай приезд. Шестого едем во Владимир.
— Разыскал?
— Все владимирские больницы обзвонил. Ее фамилия по мужу Онищенко. Договорились на шестое. Понимаешь, восьмого она с внуком уезжает в Крым. А мы к ней — шестого.
— Я слышу.
— Знаешь, Виктор, я всего на три минуты заказал. Прилетишь — все подробности. Однако с твоим-то Георгием такая трогательная история. А сестрица его, Мария Михайловна, между прочим, — замечательный человек.
— Заканчивайте, — раздался голос телефонистки.
— Да, когда же ты вылетаешь?
— Пятого. Рейс — двести сорок второй.
— Я тебя обязательно встречу…
Прощальное письмо Пошатаева
За какие-то сутки, наполовину отданные аэродромам и полету, нелегко перестроиться с заграницы на Россию. И потому Ветлугин с удивлением осознавал себя в дребезжащем стареньком «Москвиче», доставшемся Татушкину от дяди, на знаменитой веками «владимирке» — узкой, холмистой и прямой, как линейка. К полной неожиданности Ветлугина, Татушка-архивариус несся на предельной скорости, с лихостью обгонял длинные тяжелые трайлеры и при этом радостно, беспечно болтал, не умолкая ни на минуту. С особым удовольствием он варьировал тему о письме, которое Георгий Пошатаев написал Элизабет Баррет перед смертью и которое они скоро прочтут. Болтовня Вадима за рулем и пугала, и раздражала Ветлугина. Кроме того, их настроения не совпадали, и он наконец попросил Вадика помолчать. Тот, не обижаясь, сразу подчинился.
Ветлугин задумчиво смотрел в окно с какой-то новой пристальностью. Как будто узнавал и не узнавал российский лес. Вот он тянется вдоль шоссе, останавливай машину и шагай вглубь хоть за Уральский хребет, хоть через всю Сибирь — и конца не будет. А эти вот неказистые, даже угрюмые деревни: серые бревенчатые избы, деревянные журавли у колодцев, и никакого асфальта — вытоптанная земля, пылящая в сухость или вязкая, как квашеное тесто, в дождь. Но как это все привычно, какое родное и неизменное, думал он.
Ветлугин не заметил, как они очутились во Владимире. Но не в том неповторимом — с соборами на кручах Клязьмы, с Золотыми воротами, с живописной слободой в глубокой впадине. А в том типовом, «черемушкинском», где дома-близнецы и ничего в них нет красивого, а лишь скучная похожесть. И не поймешь, куда въехал — во Владимир или в Рязань.
— Эй, товарищ, где тут улица?.. — крикнул из окна машины Татушкин.
Улица оказалась рядом, а дом угловым. На балконе третьего этажа стояла полная женщина в торжественном темно-синем платье с орденской колодкой.
— Это, видно, она, — тихо сказал Татушкин. Он выскочил из машины, задрал голову: — Мария Михайловна?
— Пожалуйста, поднимайтесь, — ответила Мария Михайловна, нажимая на «о». И не улыбнулась. У нее было строгое, суровое лицо.
— Как себя вести? — растерянно спросил Ветлугин, когда они поднимались по лестнице.
— Очень просто, — посоветовал Вадим. — Поздороваемся, чинно сядем, и начинай, Витенька, свой рассказ с самого начала и со всеми подробностями. Кто ты, почему поехал на Джерси, как встретил Лизавету аглицкую и что она тебе поведала. Не меньше часа придется рассказывать. А уж потом Мария Михайловна начнет повествовать со всеми подробностями.
— Да, пожалуй, так, — кратко согласился Ветлугин. Он волновался. Ведь до этой минуты, до этого подъема по лестнице он как-то не до конца сознавал, ч т о ему все же уготовила судьба. Трудная миссия — разворошить печальную и даже трагическую историю военных лет, встретиться с живыми людьми, чтобы докопаться до истины.
Мария Михайловна ожидала их в дверях, молча провела в гостиную. Она держалась настороженно, но со спокойным достоинством. В гостиной их встретили ее дочь Вера и муж Веры — Борис Зяблов. Ветлугина и Татушкина усадили на диван. Мария Михайловна села на стул сбоку, а Борис и Вера — на стулья напротив гостей.
— Виктор Андреевич Ветлугин, — приподнято заговорил Татушкин, — старается восстановить доброе имя Георгия Михайловича Пошатаева. Он сам все расскажет по порядку.
Мария Михайловна глубоко, тяжко вздохнула. Она сидела на стуле прямо, положив руки на колени, теребя платочек. Ее лицо застыло в печальной суровости, подчеркнутой крепко сжатыми губами.