Фролов стыдился признаваться в этом даже себе. Он всегда вспоминал Мануэла, его чистые, печальные глаза, его благородные, жертвенные помыслы. Он никогда бы не позволил себе, даже если бы имел возможность, стать между ними. А что теперь? Да, он искал этой встречи. Зачем? — это был самый трудный вопрос.
«Как она удивительна!» — повторял он себе. Он не находил никаких лишних черт ни в ее внешнем облике, ни в ее характере. Все ее поступки, слова, смех, движения казались ему единственно правильными, естественными, разумными — разве это не удивительно!
Фролов очень беспокоился перед встречей, боясь, что ее образ за прошедшие годы изменился и не совпадает с тем, какой он бережно хранил в себе. Но теперь, рядом с ней, он был счастлив. Исчезли длинные волосы, которыми он восторгался, а была короткая волнистая укладка; в уголках глаз радиально улеглись морщинки, и кожа лица была уже не так нежна, и руки стали усталыми, и просвечивали голубые вены, и многое еще, свойственное тридцатичетырехлетней женщине. Но все это было не в ущерб. Он сразу и просветленно понял, что он действительно мог бы любить ее «больше и лучше». Только ее.
Они долго молчали, изредка несмело, неверяще заглядывая друг другу в глаза. Он ждал, когда она начнет рассказывать, а она не знала, как и что сказать — прошло столько лет…
Но она должна была ему рассказать если не все, то многое, прежде всего о Мануэле. Она мучительно думала о том, как все же объяснить ему, что она повинна и не повинна в его гибели. Как объяснить, что она уже давно далека от португальских дел. Как рассказать о том, что долгие годы ее считали предательницей, и лишь недавно открылась правда, которую пидовцы глубоко запрятали в архивах. Преступные тайны тоже раскрываются, и чаще, чем другие. Именно поэтому ее пригласили в Лиссабон на празднование годовщины революции. Она только вошла в комнату ожидания ЦК Компартии, где с нее должны были снять клеймо проклятия, когда позвонил он. Это совпадение было настоящим чудом, но как это выразить в спокойной интонации и кратко?
А что рассказать ему о себе? — думала Марианна. О втором замужестве, очень неудачном. О дочке, которой шесть лет. Обо всем случайном, что было за последние годы, но о чем не только говорить, а вспоминать не хочется. Потому что, по правде, это даже вроде бы было не с ней. Не случайное являлось сутью ее однообразного, скучного существования. Нет! Никогда! Все равно она жила ожиданием. Все равно она верила в возможность счастья. И не об этой ли встрече часто мечтала? Но нет, не об этом она должна говорить. О Мануэле! Она, только она повинна в его аресте, пытках, смерти. И никто другой! Ему, Саше, она скажет об этом.
Что было?
Мануэл нелегально улетел в Португалию. Она металась по Парижу. Она требовала, чтобы ее послали к нему в подполье. Ее сделали связной. Она провалилась в первый же прилет в Португалию. За ней следили. Их арестовали в ресторанчике на полпути из Лиссабона в Сесимбру.
Что такое пытки?
Самое страшное не боль, а унижение. И теперь она не станет никому рассказывать, как они издевались над ней, что они делали. Ужасно и очень стыдно даже вспоминать. Просто жутко оказаться в бесконтрольной власти грубого и жестокого существа. Ее следователь Фернандо Мартиниш был прирожденный садист, к тому же сексуальный маньяк. Она и представить себе не могла всю нечеловеческую изощренность издевательств. Но до прямого физического насилия над ней не дошли: она все же была французская подданная!
Фернандо Мартиниш понимал, что ее арест не останется долгой тайной. Как любой преступник, осознанно творящий зло, он боялся гласности. И в глубине своей неразвитой, темной души боялся возмездия.
Гласность спасла Марианну Дебрэ. После недельного заключения — без сна, без еды, когда она была уже почти на грани сумасшествия, ее освободили.
Но Фернандо Мартиниш отомстил освобожденной жертве: им был пущен слушок, что она тайный агент ПИДЕ и даже в Москву ездила со специальным заданием. Это выглядело невероятным, но от нее отвернулись. Она обиделась, возмутилась: ей казалось чудовищным такое подозрение. А потом пришла тяжелая весть: Мануэл умер в застенках. И ее португальская эпопея сама собой завершилась горьким, ужасным концом.
А теперь она не могла сосредоточиться, все продолжая удивленно думать: «Боже мой, столько случилось, столько пережито, а вот он, Саша, — мы будто расстались ну десять дней назад. Какая радость! А потому больше всего не хочется вспоминать или рассказывать. Вот только Мануэл, один Мануэл всегда будет с нами. Или между нами? Но всегда!»