— Пожалуй, понимаю, — осторожно ответил он.
Она встала, взяла его руку, потянула к себе. Они стояли очень близко друг к другу. Она смотрела на него снизу вверх. Едва слышно шевелила губами. Но он понимал: «Как хорошо, Саша, что ты прилетел в Лиссабон». Она потянулась к его лицу. И нет, не поцеловала, а дотронулась до его губ. Как тогда, в Сочи, на гальке жаркого, солнечного пляжа.
— Боже мой, как я рада! — проникновенно сказала она.
…Билеты были студенческие: восьмой ряд второго амфитеатра — самый последний ряд кресел под самым потолком. Сзади еще были два ряда скамеек, самых обыкновенных скамеек, то есть просто досок, почерневших и глянцевых. Это уже была классическая галерка.
Фролов и в студенческие годы никогда не посещал галерку: он не был восторженным зрителем или там слушателем, да и родители всегда его обеспечивали приличествующими билетами. На галерке он был впервые. Но не отрицание с сопутствующим раздражением охватило его в консерватории, а, наоборот, радостное возбуждение: в душе затрепетал далекий огонек юности, поры фантастических мечтаний и незапятнанных надежд.
Людмила просила извинить ее за столь неудачные билеты; объясняла, что пианист становится популярным, а их театральный киоск рассчитан на студенческий бюджет. Но Фролов искренне благодарил, не зная, как объяснить ей свое неожиданно светлое состояние. Но она сама почувствовала это и успокоилась. Трещина, разделившая их, почти сомкнулась и теперь казалась ничтожной. Людмила поверила, что опасность разрыва миновала, и ей самой стало легко и спокойно. Ее глаза сузились, замерцали глубинным светом, и на лице появилось обычное высокомерное выражение. Она сдержанно молчала и была радостно напряжена. По привычке она высоко оценивала свои решения, гордилась своей проницательностью. «Отступать не значит сдаваться», — с удовольствием повторяла она себе.
А Фролов, как мальчишка, крутился рядом, увлеченный разглядыванием публики в театральный бинокль. Сверху и рояль, и пианист казались крошечными, как игрушечные. Бинокль приблизил Фролову маленького худенького пианиста в традиционном черном фраке, слившегося с роялем. Он был белобрыс и некрасив, с мучительной гримасой на лице, будто делал что-то не то. Но руки его с удивительно узкой ладонью и тонкими длинными пальцами, как бы отделившись от его мучений, свободно, легко и точно парили, метались над клавиатурой, и звуки, рожденные ими, создавали впечатление какого-то трудного преодоления, сумасшедшего разгона и вот наконец полета. И когда руки плавно, высоко взметнулись, как большие крылья, пианист в изнеможении откинул голову, прикрыв веки, и сладостная улыбка застыла на его лице.
Фролов больше не смотрел в бинокль на пианиста. Как и большинство, он слушал музыку — исполнялся Гайдн — и изредка поглядывал на сцену. Музыка погасила в нем мальчишеское возбуждение. Она все глубже проникала ему в сердце. Фролов слушал и не слушал Гайдна, и он не понимал, хорошо или плохо исполняет его пианист. Но пианист ему нравился, и он ему верил. Однако главным был не он, а Гайдн, его музыка. Фролов уже весь был в себе, сосредоточен на себе, на своей жизни. Выплывали воспоминания — то из детства, то самые последние. Неясное прояснялось, и безнадежное уже не казалось бесконечной трагедией. И вдруг он увидел, почувствовал то, что и там, тогда, в тот голубой, солнечный апрель в революционной Португалии. И рядом уже была не Людмила, рядом была она, Марианна.
…Они вышли — да нет, почти выбежали на улицу. Они смеялись легко и радостно.
А было еще совсем светло. Густо-красный шар солнца скатывался по террасам лиссабонских крыш к океану.
Ее белый «форд-капри» с красивой черной отделкой стоял у отеля. Она достала из сумочки и бросила ему ключи. Он их поймал. «А не рискуешь ли ты, Марианна?» — пошутил он. Она будто ждала этих слов и сразу ответила: «Это то, Саша, что я всегда любила и еще люблю».
«Форд-капри» легкая и стремительная машина. Фролов подумал, что люди все подбирают по своему характеру.
Марианна вставила кассету в проигрыватель. Французский шансонье Жорж Мустаки задушевно пел о новой Португалии. Она сидела вполоборота к нему, поджав под себя ноги, и неотрывно смотрела на него. «Марианна, — будто сердясь, запротестовал он, — не смущай меня». — «А вот буду, — отвечала она и потрогала его пальцем. — Я все не верю, что это ты».