Он увидел женщину. Она сидела за столом и страшными, остекленевшими глазами смотрела в окно. У нее на руках был младенец. Около нее стояли три испуганные девочки.
— Нет, я не могу! О боже, избавь меня от всего этого! — рыдала Марианна.
Он понял, что они должны уйти. Она едва шла, все время спотыкаясь. Он крепко держал ее, прижимая к себе. Ее голова лежала у него на плече, и она беспомощно всхлипывала, все повторяя: «О боже, избавь меня… избавь меня…»
В машине было тепло и уютно. Марианна уже не плакала.
— Дай мне закурить, — устало попросила она.
Он включил приемник. Транслировалась симфоническая музыка.
— Бетховен, — сказала она.
Они долго молча слушали, до самого конца.
— Ну, и зачем все это было нужно? — выключая приемник, спросила она со спокойной печалью. И больше себя, чем его. — Чтобы знать, что она жива? Что она живет там же, где и жила?
— Это невероятно, — только и сказал он.
Фролов вновь увидел остекленевшие страшные глаза той женщины. «Она была готова к расплате, — подумал он. — Но она хочет жить, хоть и проклятой. А потому защищается детьми…»
— Лучше никогда не возвращаться, — произнес он.
— Нет, мне это было нужно, — не согласилась она. — Но я не умею мстить.
Он промолчал.
— Поехали, Саша, — сказала она.
— Куда, Марианна?
— В Сесимбру.
Он гнал машину. В густой темноте фары выхватывали лишь кусок шоссе. Спидометр показывал скорость, равную ста сорока километрам. Было ощущение полета.
Марианна сидела в глубокой задумчивости, глядя вперед. Она вспоминала, как это случилось тогда.
…Мануэл ждал ее за столиком с бутылкой вина. Она сначала увидела тех четырех, а потом его. Она побежала, и он встал, вышел ей навстречу. Они обнялись. И она даже не поняла, почему кто-то жесткими цепкими пальцами отдирает ее от мужа. Смуглое худое лицо Мануэла вдруг посерело. Оно каменело, застывало, как цемент. «Не пугайся», — только и сказал он, и в этот миг его сильно ударили в лицо. Из носа ручейком заструилась кровь. Двое уже заломили ему руки за спину. «Попался, проклятый коммунист», — злорадно сказал громадный страшный человек, который отдирал ее от него. Это был Фернандо Мартиниш.
«Почему они делают это на глазах у всех?» — только и подумала она, пораженная. Она в отчаянии стала вырываться. Ей тоже заломили руки за спину.
«Прощай, Марианна!» — крикнул Мануэл, когда его уводили.
Их увезли в разных машинах…
— О ужас! — сказала она вслух, тяжело вздохнув. — О ужас!
Фролов промолчал.
…На допросах, бывало, ее раздевали догола. Руки и ноги веревкой привязывали к стулу. Мартиниш с животным вожделением ходил вокруг, останавливался, сильно сжимал ей груди, пока она не начинала кричать от боли. Но она ничего не рассказывала. Она научилась преодолевать и стыд, и боль.
Однажды Мартиниш прекратил свои издевательства и только запугивал ее. «Мы задушим тебя, проклятая французская сука, — шипел он угрожающе. — Мы утопим тебя в Тежу. Мы прикончим тебя, паршивая французская кошка, если ты хоть слово скажешь, что здесь с тобой было». Зверя что-то останавливало, что-то держало на привязи. Потом она узнала, что был запрос французского консульства. Об ее аресте сообщалось в печати…
И раньше Марианна Дебрэ часто думала о мести Фернандо Мартиниш. Что бы она сделала, если бы встретила его? Она не знала. Теперь особенно. Убить его, всегда считала она, слишком мало для мести. Ослепленная ненавистью, она не понимала, что это было примитивное существо, живущее вне законов морали. И потому ему плохо было понятно моральное насилие или моральная месть перед уничтожением. Самый великий страх для него был в смерти. В камере смертников в течение недели он бы сошел с ума. Она чувствовала эту форму отмщения, но была лишена такой возможности, как и всех других. Но она все же выяснила, что он не был пойман после апрельского восстания вооруженных сил и где-то скрывался.
— Уже Сесимбра, — сказал Фролов.
— Да, Саша, лучше в прошлое не возвращаться, — согласилась она, вздохнув. — Лучше вычеркнуть и забыть. Не знаю, возможно ли это?
— А ты разве поселилась в Сесимбре? — спросил он.
— Да, в Сесимбре. Я думала прожить здесь месяц, а теперь не знаю.
Она повернулась к нему, устало улыбнулась, нежно провела рукой по его волосам.
— Ты хороший, добрый, — прошептала по-французски.
Из консерватории они шли к метро «Арбатская» по улице Герцена. У Никитских ворот свернули на Суворовский бульвар. «Исправлять положение надо до конца», — упрямо думала Людмила. Она хотела, чтобы он пригласил ее к себе. Но он молчал.