«Арбатская» — это был путь к ней. К нему на Юго-Запад — «Библиотека имени Ленина». И хотя станции рядом и между ними — подземный переход, она понимала, что сегодня он не хочет быть с ней.
Это ее злило. А она уже предупредила мать, что поедет к Фролову. Мать была посвящена в ее сердечные тайны. Вероятно, и отец. Они, пожалуй, сильнее ее переживали затянувшийся роман с Фроловым. «Милочка, — говорила мать, — ты уж решай с ним. Тебе нельзя больше тянуть». Она и сама знала, что пришло время объясниться серьезно и окончательно: «да» или «нет».
Фролов чувствовал, что Людмила сердится. Но после нахлынувших воспоминаний о Марианне он просто не мог оставаться с ней, вообще с кем бы то ни было. Ему побыстрее хотелось оказаться дома, открыть ящик письменного стола, где хранилась заветная папка, и вновь перечитать свои тайные листки, в которых билось его обнаженное сердце, переполненное мучительной любовью к той, единственной. Он с удивлением сообразил, что не читал их больше года, с тех пор как встретил Людмилу.
После возвращения из Португалии он долгие месяцы был сам не свой, забросил докторскую диссертацию, сторонился приятелей и знакомых, всякого общения. Он удивлял коллег своими отказами от загранпоездок, полным безразличием ко всему на свете, и прежде всего к делам институтским. По инерции он работал, а значит, и жил. Все спрашивали: что с ним случилось? Поговаривали, что он свихнулся. Может быть, это было и так. Но ему действительно не хотелось жить. Он не видел смысла ни в своих научных успехах, ни вообще в чем-либо еще.
Но мрак не бывает вечным. Постепенно и для него стала светлеть жизнь. Как-то он прикоснулся к своей заброшенной диссертации, вновь ожило прежнее честолюбие, и, погрузившись в книги и прессу, он необычайно быстро завершил диссертацию и успешно ее защитил. А потом появилась Мила. И он уже не возражал против того, чтобы двигаться по жизни дальше, а значит, неплохо было бы возглавить кафедру зарубежной экономики, получить звание профессора.
Вдоль Суворовского бульвара они шли молча.
«Ах, эта музыка! — беспокойно и бессвязно думал Фролов. — Как болит душа! Как тяжело, невыносимо… Зачем жить? Во имя чего и кого? Эти честолюбивые планы! Зачем? Неужели я тщеславен? Успокоиться надо. Как я устал… устал… устал… А эта женщина? Она так уверена в себе. Она знает все ответы. А почему она?! Где Марианна? где… где?..» — болезненно крутилось в голове.
— Я ужасно устал, — произнес он вслух. — Все эти звуки будто впиваются в тебя. Как миллион иголок. Я просто раздавлен.
Она внимательно посмотрела на него — с серьезной строгостью, осуждающе. Он понял ее взгляд: мол, не притворяйся, подавлен ты другим. Он подумал, что каждая женщина прежде всего подозревает свою соперницу, существующую и даже несуществующую. И они правы, подумал он, не ожидая уже от Людмилы ответа.
В молчании и отчуждении они дошли до метро «Арбатская», спустились по длинному эскалатору вниз, на станцию. Перед прощанием она прямо спросила:
— Почему ты не хочешь, чтобы я поехала к тебе?
— Мне нужно побыть одному, — честно признался он и, чувствуя какую-то вину перед ней, поспешно добавил: — Хочешь, завтра?
— Нет, завтра я не хочу, — жестко ответила она. — И вообще, Саша, нам надо с тобой серьезно поговорить. Я больше так не могу. Пойми: не хочу больше так и не могу. Пусть будет любая ясность. Я хочу жить нормальной человеческой жизнью. Я измучилась. Понимаешь?
— Понимаю, — вяло ответил он.
— Ничего ты не понимаешь! — возмутилась она и сердито продолжала: — Я начинаю думать, что между нами кто-то стоит. Я даже догадываюсь кто. Та француженка! Но я не могу в это поверить. Скажи: она?
— Не надо об этом, — попросил он.
— Почему же не надо?! Неужели это так?! Но это же безумие!
— Прошу тебя, не надо об этом.
— Но, в конце концов, имею я право на правду? На честность? В конце концов, имею я право знать?!
— Нет, — сказал он, — никогда!
— Ах, даже так! — возмутилась Людмила. — Ну что ж, Фролов, прощай!
Она стремительно бросилась к стоявшему поезду и едва успела влететь в закрывающиеся двери. Она не оглянулась.
Фролов устало побрел к переходу на станцию «Библиотека имени Ленина». Подавленный случившимся, подавленный всем.
…В Сесимбре начинался рассвет. Фролов вышел на балкон. Квартирка, которую снимала Марианна Дебрэ, находилась на седьмом этаже блочного дома-башни. Дом был построен у подножия горы, которая замыкала широкий песчаный пляж городка-курорта. От дома начиналась широкая асфальтированная набережная, поднятая над пляжем на несколько метров. Это было сделано для того, чтобы сдерживать свирепые зимние штормы. Набережная тянулась полукругом через старый центр города. Центр состоял из двух-, трехэтажных домов, выкрашенных в бело-желтый цвет. Заканчивалась набережная у противоположной горы, где также поднимались современные блочные башни. Все эти дома сдавались внаем, в основном иностранцам.