— И кот как в детстве! — в тихой восторженности произносит Петр.
— Васькой зовут, — подсказывает Иван.
— И тогда Васькой звали! — радуется Петр.
— В деревне всех котов Васьками зовут, — хохотнул Семен.
— А сколько же я здесь не был?! — патетически восклицает Петр.
— С сорок седьмого, — напоминает Иван. — Как мать за Болдырева пошла. — Спрашивает отчужденно: — На могиле-то были?
— Ты знаешь, Ваня, забыли. А когда вспомнили, возвращаться не захотелось, — оправдательно говорит Петр. И продолжает в ложной патетике: — А герань-то, герань на окнах как при маме! — Он подходит к окнам, нюхает полыхающие цветы. — О, какой у тебя приемник!
— Небось Би-би-си слушаешь? Голос Америки? — подмаргивает Петру Семен.
— А зачем? — с достоинством отвечает Иван. — Они нас не любят. Значит, вранидой занимаются.
— Видал каков! — опешил Семен и в восхищении хлопает Ивана по плечу. — Вот как пропагандой заниматься надо! — Интересуется: — А чего телевизор не купишь?
— Не хочу, Семен Григорьевич, — серьезно отвечает Иван. — И так все обленились, хуже не придумаешь. А при телевизоре лень растет, как сорняк на заброшенном поле. Мне и радио хватает.
— Нет, ты послушай его, Петр! — восклицает Семен и смеется: — Он же против научно-технического прогресса! Так, Иван?
— Нет, не так, Семен Григорьевич. Но телевизор… если, значит, что… помеха хозяйству.
— Но у тебя же нет хозяйства!
— А у кого оно сейчас есть? — И Иван внимательно смотрит на директора. Добавляет: — А что? Может, и куплю телевизор.
— Вот, видал? Я же тебе говорил: это — мой первый оппонент на деревне.
— Значит, теперь помягче выражаешься. А по сущности выходит: все равно саботажник?
— Наталья донесла! — вспыхивает Семен и в доказательство тычет пальцем в пространство. — Ну ты не обижайся, это я сгоряча. А оппонент — это тот, кто имеет собственное мнение. Так, Петр?
— Ну, в общем, так, — подтверждает Петр, расхаживая по избе. Он не очень вникает в их спор.
— Это мне подходит, — с достоинством соглашается Иван.
И тут Семен вспоминает, зачем он явился в избу Ивана, что он хочет увидеть своими глазами и узнать: как это удалось тому в такой тяжелый погодный год собрать рекордный урожай картофеля? Он до конца не верит, что это так, что Иван не приврал и что это — не преувеличение молвы. Он, Семен Пантыкин, директор совхоза, сомневается, а потому вопрос ставит резко:
— Только по совести, Иван: я не верю, что ты взял сам-сороковую.
Иван внимательно смотрит на него, достает пачку «Примы», закуривает, затягивается, еще раз затягивается, раздумывая, и только тогда спокойно спрашивает:
— А почему, Семен Григорьевич, не веришь-то?
Пантыкин растерялся. Но быстро находится:
— Ну хотя бы потому, что четыре года подряд сам-сороковую не берут!
— Это почему же? — прищуривается Иван.
— Ну доказано всей агротехникой! Три года подряд, знаю, можно, но четыре?
— А знаешь, в чем секрет, Семен Григорьевич?
— Знаю, все знаю, — уже сердится Пантыкин. — Унавожено. Земля как пух. Вовремя окучено. И так далее. Все знаю!
— Нет, Семен, не все ты знаешь, — спокойно, с превосходством говорит Иван. — Это точно: своя картошка на четвертый год мельчает. А потому я со Светкиным Николаем… — При упоминании Курникова Семен вздрогнул, и его левый глаз конвульсивно задергался. — …на машине в Петровск ездил. Там на песчаных почвах хорошая картошка растет. Туда наши еще и в старину ездили: каждые три года. Вот в чем секрет! По опыту жизни оно лучше получается. — И добавляет рассудительно: — О земле своей все помнить следует. А агрономы-астрономы, что у тебя, они все по книжкам, по анализам. А земля — это жизнь человеческая.
— Покажи! — резко требует Пантыкин.
— А пожалте! Ну и, конечно, труд, — продолжает рассуждать Иван, ведя Семена с Петром в свою нынешнюю кладовую. — А то ведь нынче многие языком да хвостом работают, а есть хотят в два рта. Ты вон вавилонский свинарник затеял…
— Какой?! — удивился Петр.
— Ну тебе, Петя, неизвестна судьба фарисеев, — мирно отстраняется Иван. Робости в нем уже как не бывало. Он теперь говорит по старшинству и о деле, которое знает твердо. Последние четыре года об этом только, может быть, и размышлял. Многое надумал.
— Это он про нашу фабрику мяса, — бурчит, поясняя, Семен.
— А в крестьянстве семь месяцев в году постились. Разве это плохо было? Для здоровья, конечно.