Польщенные Семен и Светка встают, протягивая к Петру рюмки, а Иван сидит сгорбившись, низко опустив голову, рассматривает свои грубые мужицкие руки.
— А ты что, Трын-трава?! — недовольно окликает Светка.
Он поднял на них ясные, непонятливые глаза, наконец сообразил, что от него ждут, и поспешно встает, опрокинув стул. Неловко его поднимает одной рукой, держа в другой рюмку, бормоча под нос:
— Оно конечно, и так можно. Отчего же нельзя? Диво на диво получается.
Светка режет гуся, нахваливает. Положила и ему большой кусок. Он устало, тупо смотрит на него и вдруг неожиданно для них и для себя — выпаливает:
— Оно конечно: гусь свинье не товарищ!
Они сначала опешили, а потом расхохотались — до слез. Особенно заливалась Светка, вытирала глаза салфеткой, кричала:
— Ну ты даешь, Трын-трава!
Трапеза пошла энергичнее и веселее: ели в удовольствие и много. И Иван вместе с ними разохотился: у гуся обсосал, как и Светка, даже косточки. Ему бы, конечно, хотелось под такую «жраниду» проглотить пару стопок водки, но попросить постеснялся. Наконец расправились чуть ли не со всей огромной птицей, и тогда встала хозяйка.
— Значит, так, братцы мои, — решительно заговорила она. — И ты, Семен Григорьевич. Вот что я хочу сказать вам. В деревне всегда хорошо родочились. Это — дело важное. И нужное. Поэтому надо и нам покрепче держаться друг за дружку. И ты, Иван, кончай выкобениваться. Иди к Семену работать. Ему сейчас знаешь сколько кормов требуется. И разнообразных. Обиженным не будешь. Все, что надо, получишь. И на грудь. Понял? Мы еще такое увидим, — Светка запнулась, — преобразование! Красота будет! А мы все участники. В общем, я тост вот за что держу — за сродственность! За поддержку друг друга!
— Ну молодец, Светик, — радуется Семен.
— Молодец, Света, молодец, — хвалит Петр.
— А чего ж: по-родственному жить надо, — убежденно подтверждает Светка. Щеки у нее пылают румянцем, глаза сверкают, грудь поднимается, да так высоко — прямо выпирает из платья. Ах, хороша Светка! Хороша!
— А теперь слово тебе, Иван, душа крестьянская, — требует захмелевший Семен. — Только, чур, не нападай на меня. Не уничтожай мою идею. Понял?
— А чё говорить? И так все ясно: министры-артисты, вершины-кувшины. Чего говорить-то? — отказывается он, но чувствует, что как раз говорить-то ему и хочется. И он начинает: — Оно конечно, можно и так, как вы надумали. По идее, значит, Семеновой. По директиве. Строить эти самые грады. И как это ты, Петя, назвал их?
— Беконград, — сразу подсказывает Петр. Разногласия Ивана с Семеном уже развлекают его: ну-ка давайте еще!
— А что это такое? Это вроде по-иностранному? — с наивной хитрецой спрашивает Иван.
— Эх ты, деревня! — презрительно, но не злобно бросает Семен. В спор он всегда кидается первым и спорить горазд. — «Бекон» по-английски — это бок свиньи. Мясо и сало с прожилками. Понял? Есть у них знаменитая порода — белая йоркширская. Может быть, слышал? — поддразнивает Семен.
— Про ёркширок-то? А как же! С детства знаем, — солидно отвечает Иван.
— Нет! Вы только посмотрите на него! — вскидывает свои беспокойные руки Семен. — Да в каком же это нашем детстве английские свиньи по огородам бегали?! Это, Иванушка, мы только сейчас их закупать начинаем. Понял?!
— Ты меня не дури, — вдруг огрызается Иван. Он уже разошелся — ни робости, ни стеснения. — Ты со мной глупистикой не занимайся. Я тебе подмузыкивать не стану. Не сударка я тебе. — От этого намека Семена передергивает, и желваки — признак злости — резко обозначаются. Но он сдерживается. А Иван еще резче: — И мои лады не под твою гармонику настроены, понял?!
— Да перестаньте вы! — вмешивается сердито Светка.
— Ну что вы? Так нельзя, — миротворчески вставляет Петр.
— Погодьте, — успокаивается Иван. — Ёркширок у нас спокон веку знали. Сколько легенд ходило! А откуда? Скажи, Семен! А-а, не помнишь! Князь десять маток держал и хряка. Еще в революцию у всех зажиточных ёркширки водились. А потом перевелись. Правильно? Может, ты от этой точки свою идею выводил? А-а! Лясы-балясы: по огородам бегали!
— Видали оппонента?! — со злостью, но примиренчески произносит посрамленный Семен. Грубо настаивает: — Ну, ты давай тост произноси, а то сам лясы-балясы устроил.