Жгутов достает пачку «Явы» и угощает мужчин. Никто от сигаретки не отказывается, даже Прохоров.
— Совхозные-то кто из вас? — любопытствует Жгутов.
Ими оказались три бабки, дед и молоденький парнишка-тракторист.
— Невелика армия, — иронично говорит Жгутов и вопросительно смотрит на Прохорова.
— Да уж точно армия, — горько подтверждает Федор Васильевич, и все смеются.
— Середкинские, что ли? — спрашивает Жгутов.
— Середкинские, середкинские, — подтверждает старуха побойчее. — Вот парнишка с трактуру — ня нашенский.
— А остальные где же?
— Остальные, милок, у лясника работают. У лясника-то лучше, — поясняет словоохотливо бабка. — Мы-ть тоже временно. Пенсию нам Федор Васильевич оформил по чести. Такому человеку разве откажешь, когда обчее дело.
— Ну ладно тебе, Варвара, разговорилась, — смущается Прохоров.
А Седов радостно думает: «К ней вот первой и приду, все порасспрошу…»
— Вопросы, просьбы есть у кого, товарищи? — заканчивая перекур, спрашивает Жгутов.
— Жалоба у меня, — решительно выступает вперед высокая пожилая женщина с плоским лицом иконописной страдалицы. — На Симакова, директора нашего. Сколько ни обещал, а ничего не делает. Несправедливо это.
— Самохина опять за свое, — говорит недовольно Зотов и отворачивается, сплюнув.
— А ты тоже повинен, Зотов, потому что я к тебе первому пришла, — не обижаясь на грубость, упрекает Самохина.
— Ну давай мели, — бросает Зотов, озлобившись. — Только с тобой и разбираться теперь. Нашла время, твою мать.
— А ты не ругайся, Зотов.
— Тише, товарищи, — урезонивает Жгутов. — Ну так что у вас за жалоба?
— Ты ишо про обои скажи, — хихикает одна из женщин.
— И скажу, — обещает Самохина. Говорит она негромко, но напористо, веря твердо в свою правоту. Ее обвинительные слова совсем не вяжутся с усталыми, серыми глазами. — Мне не тридцать копеек жалко, а обида берет от несправедливости. Квартиры у меня с Голиковой одинаковые, а она за свою платит 2 рубля 93 копейки, а я за свою — 3 рубля 23 копейки. Надо, чтобы поровну было, по справедливости. А Симаков согласен, но обещание свое не помнит. И Зотов обещал, а ничего делать не хочет. Вот потому у меня и жалоба к вам, товарищ Жгутов.
— Все ясно, Самохина, разберемся, — обещает Жгутов, едва сдерживая улыбку. «Ну надо же, о чем она, а в сути-то верно…»
— Да она баптистка! — злобно клепанул на Самохину Зотов.
— А ты не ври, чего не знаешь, — достойно останавливает его Самохина.
— Ты поосторожней, Зотов, — хихикает та же женщина, маленькая и язвительная. — Она тебя еще за оскорбление привлечет.
— А как же бы ты хотела, Клавдия?
— Тише, товарищи, — опять урезонивает Жгутов. — Неужели, Зотов, такой пустяковый вопрос нельзя было решить сразу? Симакова втянули. Зачем?
— Можно было, — соглашается Зотов, пряча глаза. — Да все недосуг как-то.
— Врешь ты все, Зотов, — обижается Самохина, наседая на него. — Вон гляделки прячешь, стыдно! Сам с Голиковой водку пьешь и все прочее.
— А тебе-то что?! — огрызается Зотов.
— А то, что она меня баптисткой прозвала, потому что я противница вашего распутства, понял?!
— Ух ты, дает! — подзадоривает Клавдия.
— Тише, товарищи, тише, — увещевает Жгутов. — Я разберусь.
— Разберитесь, пожалуйста, товарищ Жгутов, — умоляюще просит Самохина, и в ее больших серых глазах сверкают слезы горькой обиды.
Когда возвращались к газику, настроение у троих — подавленное. Жгутов говорит Седову:
— Жалоба Самохиной, казалось бы, пустяк! Отмахнуться можно. Вот Симаков и отмахнулся. Мол, что такое тридцать копеек? А за пустячной обидой — клубок человеческих отношений, и очень непростых. Самохина на что пожаловалась? Принцип нарушен! Ясно, что нарушен. Потом вскрылись подробности. Эту Голикову — наслышан я о ней уже много — на картошку не вытянешь. Она, можно сказать, чуть не притон завела. Баба одинокая, недурна собой, вот к ней и кобелятся. Совсем распустились. Ну я Симакову покажу! — грозит Жгутов. — Жаль, что в область уехал, а то бы сегодня же врезал.
А Самохиной, — продолжает он, — вдвойне, если не втройне обидно. Она вон троих детей без мужа воспитала да твердо на ноги поставила. Всю себя в них вложила. А трудно-то как пришлось! Ее личная бабья жизнь, можно сказать, на похоронке закончилась. А тут на глазах пьянство, распутство да еще и несправедливость, пусть и маленькая. Нет, Самохина не из тех, кто будет молчать и терпеть. Попробуй теперь не разберись я в ее жалобе. Она дальше пойдет — в область, в Москву.