— А как? Сгорели, и все тут, — бесстрастно говорит дед.
— А помещицы-то как? — нетерпеливо допытывается Дарья.
— Спасли их, — отвечает Серафим Андреевич как о само собой разумеющемся и с хитрой ухмылкой к Федору Васильевичу поворачивается: — А ведь Трысин неизвестно с чего в каторгу попал, может, просто грабитель был. Набрал таких же душегубов — и у нас объявился. Так оно али как?
— Да, всяко говорят… — Прохоров встает. — Пойду на волю, погляжу — как там?
— Ну, дед, а дальше-то что было? — интересуется Дарья, когда Прохоров вышел.
— А ничего, — говорит спокойно Серафим Андреевич. — Середкинские, те на следующий год отстроились. Их избы и по сей день стоят. А Феодосий Пантелеймонович здесь поселился, сторожем при церкви устроился, набожный очень стал и ни в какую не соглашался плотничать.
Серафим Андреевич, впервые посмотрев на Владимира долго, испытующе, продолжает — и опять бесстрастно, даже отчужденно:
— Рассказывали: все время жаловался Феодосий Пантелеймонович: что же за беда случилась, побесились русские люди — сын отца забыл, брат с братом бьются. Не понимал. Так в большой обиде и помер. Помню, так же вот перед покровом было. Пожелал он на монастырском кладбище быть схороненным. Похоронили его, а ночью снег выпал. Зима в тот год лютая случилась.
Владимира Седова от волнения била дрожь, прерывистым голосом спросил:
— Серафим Андреевич, где могила?
— Да вон напротив, на острове, — сразу ответил тот. Пояснил: — Последним его схоронили там.
Владимир уже не слышал пояснение: перед глазами пошли сверкающие, разноцветные круги, голова закружилась, лицо побледнело — подступал второй обморок. А сквозь вертящееся, прыгающее сверкание он видел смутно высокого старика с белой бородой. Как утром! Неужели наваждение, фантазия, мистика?! Он вцепился в край стола, последним усилием сознания пытаясь предотвратить падение. Дарья быстро сообразила, что случилось, и крепко обхватила его за плечи, притянула к себе. Серафим Андреевич недоуменно уставился на них, ничего не понимая.
Через минуту, как из тумана, Владимир Седов вернулся к ясности.
— Ну ничего, — шепчет Дарья. — Обошлось.
— Простите, — слабым голосом произносит Седов, обращаясь к Серафиму Андреевичу.
Но тот ничего не отвечает, весь в изумлении, так и не взявши в толк, что же произошло.
— Сейчас чайку вскипячу, — засуетилась Дарья.
— Вы завтра свозите меня на остров? — просит Владимир.
— Оно можно, — неохотно соглашается Серафим Андреевич. — Однако же спина у меня стреляет, да и лодку уже давно на берег вытянул.
— Свозит, свозит, — уверенно кричит из кухни Дарья. — Обязательно свозишь, дед. Человек за этим приехал, а ты про лодку.
— Да уж свожу, — соглашается Серафим Андреевич.
К чаю вернулся со двора Федор Васильевич. Потирает с морозца руки, очень рад чаепитию. За чаем разговор снова идет о совхозных делах, о картофеле, о середкинском поле. Владимир в нем не участвует: он уже с трепетом готовится к завтрашней встрече со своим строгим, суровым и набожным прадедом, память о котором жива, оказывается, и через пятьдесят лет!
Кто-то стучит в окно. Дарья бежит открыть. Это Петр, неслышно подъехавший на своем газике. В темных сенях он крепко облапил Дарью, шепчет:
— Дашк, а, договоримся?
— У, дьявол! — вырывается она, чтобы не зашуметь.
— Москвича прихаживаешь, — упрекает он.
Тут она и треснула его по уху, так, что у того засверкало в глазах.
— Ну и дура, — шипит он.
Но дверь уже распахнута в свет комнаты, где за столом сидят трое. Этак бодренько, вприпрыжку, чуть очумелый от удара, Петр вскакивает в комнату, восклицает:
— Снег валит!
— Чему радуешься? — неласково осаживает Федор Васильевич.
— Извиняюсь, значит, последние известия, так сказать, — заискивающе оправдывается Петр — раскрасневшийся, здоровый. Неудачно он вторгся, неудачно и сообщил. А все от избытка молодости, от радости, что снег, морозец. Уж эта грязь чертовски ему опротивела — разве по ней езда? Одно мучение.
— Ануть, суровой будет зима, — вздыхает дед Павлов.
Петру налили чай. Он его быстро пьет. Все молчат, смотрят, как он пьет. Петр совсем смутился, потому и заглотнул чай, хоть и обжигался. Как в армии. Встали, попрощались с хозяевами, поблагодарили за угощение. Вышли на снежную белизну. И Дарья за ними выскочила, накинув пуховый платок.
Плыли белые хлопья. К озеру убегали черные собачьи следы. Оттуда доносился, как из глубины веков, в бесконечном отчаянии псиный вой. Замутнело проглядывала сквозь текущую завесу унылая луна, угнетая и подавляя озлобившегося пса.