— А когда я смогу тебя увидеть?
— Приходи к нам завтра обедать, Андрюша, — предложила она, испуганно добавила: — Ой, что-то у меня так тревожно на душе. Мне страшно. — И тут же сердито прикрикнула на пса: — Перестань сейчас же выть!
Но он продолжал выть в безнадежной тоскливости, жалобно.
— Не к добру это, — сурово произнес Жгутов, остановившись. — Ну прощай, Надюша.
— До свидания.
— До свидания, — сказал Андрей.
— До свидания, — отвечала она.
В жгутовском газике было морозно. От железок леденели руки.
— Совсем плоха Домна Дмитриевна, — сказал Жгутов. — А ты знал раньше профессора?
— Знал.
— Замечательный старик, — задумчиво продолжал Жгутов. — С ним поговоришь — для собственной мысли простор открывается.
Жгутов помолчал в раздумье. Напористо стучал мотор, разогреваясь.
— И все-таки он как-то свысока на нас смотрит. Как думаешь?
— С высоты возраста, — предложил Андрей обтекаемую формулировку. А сам все удивлялся необыкновенности ситуации, в которой он оказался, необыкновенности разговоров.
— Может быть, и так, — согласился Жгутов и включил скорость.
Петр остановил газик, не доезжая учительского дома. Федор Васильевич тяжело вылез из машины, прошел к забору, где была уличная скамейка, встал на нее, вглядываясь в окна. Его силуэт едва различался в снежной мути.
— Любви все возрасты покорны, — напел Петр.
— А кто там живет? — спросил Седов.
— Софья Владимировна, учительница. Высший класс. Мадонна, — пустозвонил Петр: устал за день, уверен был, что Седов сейчас заерзает от любопытства и придется все пояснять с самого начала. Но Седов промолчал.
— Платоника, — продолжал Петр, как бы разжигая интерес заезжего. — Дровишки, картошка, чтобы поблагодарила. Слова Софьи Владимировны что золото для директора. Посмотрит — рублем подарит. Гордая, сколько лет уже вдовствует. Но тут профессор зачастил ленинградский. Понятно, у Федора Васильевича — ревность.
— Перестань, — презрительно бросил Седов. — Самому-то не противно?
— Могу и перестать, — легко согласился Петр. Однако молчать он не умел: — А вообще-то, я женщин не уважаю. Им платоника что козлу кафтан. Они напор любят. Я лично…
Седов открыл дверцу и молча вылез на дорогу. С приятностью вдохнул свежий сыроватый воздух. Снежинки нежно касались щек и таяли. Прошелся, разминаясь. На душе было радостно.
«Как тихо, — подумал он. — Как одиноко. Какая ясность в желаниях, в мыслях. Так бывало только в детстве: грустно и счастливо. Как хорошо!»
Подошел Федор Васильевич.
— Как хорошо! — сказал Седов.
— Да-а, — неопределенно протянул Прохоров. Подумав, добавил: — Хотел с профессором о посылочке договориться. Жена тут письмо прислала. Она у меня в Ленинграде почти постоянно живет, с внучкой возится. А они мирно беседуют. Ну чего ж мешать? Завтра и зайду. Да-а.
Федор Васильевич помолчал, думая. Был он подавлен, горбился, особенно придавленность его плеч подчеркивалась снежными эполетами на пальто. Посмотрел исподлобья на Седова, устало и подозрительно, но спросил мягко, по-отечески:
— Поедешь-то завтра со мной в совхоз?
— Обязательно, — ответил Седов.
— Ну ладно, — покорно сказал Прохоров, протягивая руку. — В общем, давай-ка ты ко мне переселяйся. Я, можно сказать, бобыльствую. Веселей будет. А дом мой — вон, третий отсюда. Ну, прощевай.
Седов подумал, что уже дал согласие Дарье. Он посмотрел Федору Васильевичу вслед.
Уходил Прохоров сгорбившись, по-стариковски медленно. В свой холодный и пустой дом. Чтобы побыстрее там переспать. А пораньше с утра опять за дела. За трудные бесконечные совхозные дела. В них была его жизнь.
— Давай в гостиницу, — недружелюбно сказал Седов, заняв переднее директорское место.
Оскорбленный Петр, против обыкновения, промолчал.
Седов легко взбежал на второй этаж, толкнул дверь в темноту комнаты, убежденный, что в ней никого нет, и решивший сразу бухнуться спать, чтобы пораньше пробудиться. Он зажег свет и опешил: у окна стоял высокий, красивый парень. В руках он держал стакан, а на столе — заграничная бутылка. Андрей Сильченко, дружески улыбаясь, направился к Седову.
— Наконец-то вы пришли. А я уже заскучал. Вот балуюсь французским коньячком. Меня зовут Андрей.
— Владимир, — буркнул Седов, пожимая протянутую руку.
— Не хотите коньячка?
— Вообще-то бросил, но каплю налейте. Для знакомства. А вы корреспондент? Из Москвы?
Седов вспомнил, как Жгутов ошибся, приняв его самого за московского корреспондента.