— А почему вы так решили? — удивился Сильченко.
— Предположил.
— Нет, я не корреспондент, но действительно москвич. А вы откуда?
— Я тоже из Москвы.
— О, очень приятно. А сюда какие дела вас привели? Ну давайте за знакомство.
— Будьте здоровы. Чокнулись, выпили.
— Приятный коньяк, — сказал Седов. — Но совсем не похож на наш.
— Сигарету хотите?
— Бросил курить. А не дела меня сюда привели, — продолжил разговор Седов. — Приехал повидать землю предков. И все. А вы?
— Я тоже по личному делу.
— Надолго?
— Завтра уеду.
— А я решил остаться. Буду здесь жить, работать.
Седова потянуло на откровенность. «Парень хоть и выглядит пижонисто, но лицо у него доброе и держится он просто и искренне», — подумал Седов. Он продолжал.
— Никогда не поверил бы, что вернусь на землю предков, да еще к самому бесхитростному труду. — Он пояснил: — Буду в совхозе работать, в Сосновке. С директором уже договорились.
— А кто вы по профессии? — спросил Андрей.
— Бывший военный летчик. Майор в отставке. Думал, что долг свой перед Родиной выполнил. Ан нет! Хотел поселиться здесь и рыбку в тиши ловить. Но разве совесть позволит?! Налейте мне еще каплю, — повелительно просит Седов. Он неулыбчив, рассерженно взволнован, в напряженных словах едва различимо, но напористо звучит обвинение — и себе, и другим. Он говорит: — Приезжаем сюда — ах, какая красота! А что кроме красоты? Молодежь бежит. Их эгоизм можно понять. Край обезлюдел. Война? Да, война. Но не только! И все мы знаем, что не только война. Я уже встретил здесь замечательных людей. Но что они могут сделать? Один из них уповает на технику, агрогорода.
— Жгутов? — обрадованно спрашивает Андрей.
— Да, Жгутов, — подтверждает Седов, не став выяснять, откуда Андрей знает его. — Но все равно это упрется в людей, в средства. К этим краям должно измениться отношение. Понимаешь, мы сами должны измениться. Представь, что завтра война. Где мы будем черпать солдата?! Русского солдата! Так вот: если ничего другого, а только агрогорода, то завтра же их создавать нужно! Я так думаю.
Седов в сердцах махнул рукой, рассерженный и возбужденный, и недовольно замолчал.
— Не понимаю, — вслух сказал Сильченко, — почему вдруг именно сейчас так остро встал этот вопрос?
— Ну а сколько же можно? — отозвался Седов с раздражением. — Давно пора! Убеждать нужно собственным примером. А разве Синеборье выставишь напоказ?!
— Но разве у нас одно Синеборье? — возразил Сильченко.
— Да, Синеборье у нас не одно, — мрачновато согласился Седов.
Андрей вдруг подумал о родниковом камне, найденном на заброшенном Монастырском острове. Что бы изменилось, если бы этот камень никогда не был найден? Разве любовь к Отечеству стала бы слабее? Или в результате находки станет сильнее? А десятиэтажные здания на набережной Всесвета разве украсят Синеборье? Не будет ли наоборот? И что это за боль об утраченной гордости здешних мест? Или: что такое агрогорода в синеборской конкретности? Конечно, Андрей Сильченко понимал значение и смысл услышанных в Синеборье слов и споров и все же чего-то не схватывал. Это раздражало и сердило его. Он сказал:
— Я готов с вами согласиться, Владимир, что Синеборье ныне не лучшее место…
Седов угрюмо перебил:
— Для меня Синеборье — лучшее место в России. Но я им гордиться не могу.
— Правильно, — обрадовался Андрей. — Мы гордимся другими местами. Согласитесь, нельзя же всем сразу!
— Не соглашусь, — отрезал Седов. — Придет время, и вы не согласитесь. Но как бы не поздно. Я считаю, что именно сейчас нужно что-то решать. Я чувствую личную ответственность и личный долг. — Он твердо произнес, как присягу: — Это мой второй долг перед Родиной. — Но добавил в сомнении: — Однако многое ли я смогу сделать? Конечно, мои две руки — ничтожная малость в этом громадном деле. Сейчас важно то, что я осознанно начинаю, можно сказать, свою вторую жизнь. И знаете, что я еще здесь понял, — продолжал он, — счастье надо искать в себе самом. Счастье — в убежденности. И я верю, что буду здесь счастлив. А теперь спать.
Седов по-военному быстро разделся и быстро очутился под одеялом. Добавил:
— Я не спрашиваю, кто вы. Способный понять — поймет. Кому чуждо — не растолкуешь, не убедишь. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — отозвался Андрей.
Он выключил свет и опять подошел к окну. Глотнул коньяка, закурил. Снег прекратился. Перед ним лежала белая полоса берега и черное озеро. Светил с вышины месяц. Вызвездило. Торопились тревожные тучки. Чувствовалось, как морозит. И было пустынно, таинственно и до невероятности одиноко.