Но почему о н и все же не скосили ячмень? Запоздали вовремя, а теперь комбайн бессилен. И спишут, сактируют поле, сошлются друг на друга и на вечные погодные условия. И ни у кого душа не заболит — а, леший с ним! Пришлют трактор с плугом, перепахают и забудут до следующего года. Эх, Россия! Эх, матушка! Что с тобой?!
4. Председатели
Колядкин побрел по скользкому проселку вдоль нескошенного поля к дубовой роще на дальнем холме. Он уже ощущал себя тем гневным председателем из будущего фильма Кости Понизовцева.
Он остановился на опушке под могучей кроной великана-дуба, еще не сбросившего спои порыжевшие жестяные листья. Поскрипывали под ногами, лопаясь, сухие желуди. Колядкин сбросил с плеч рюкзак, достал зеркальце.
Конечно, первоначально должно быть выражение глубокой печали, усталого раздумья. Пока идет вдоль плохо вспаханного весеннего поля. А когда увидит застывшие тракторы и и х!.. Скулы сжимает праведный гнев, лицо твердеет, глаза прищуриваются. Руки — чуть вразлет, с напряженно сжатыми кулаками… Говорит ударно и кулаком тычет перед собой, будто бьет их… И гнев все нарастает, до взрыва… Да, начинать надо на самой высокой ноте!
Колядкин достает сценарий, читает его, присев на корточки, привалившись спиной к корявому стволу дуба. Он часто готовит роли на природе. Особенно любит на опушках. Сзади — преданный молчаливый лес, впереди — даль полей, будто зрительный зал. Ему свободно и привычно, и никто не дергает, ничто не мешает. На природе он чувствует себя уверенно, не то что в Москве, и вдохновение не заставляет себя ждать. Колядкин и сейчас вдохновенно принялся расхаживать вокруг дуба, придумывая запоминающиеся жесты, движения, мимику, речевые интонации — репетируя! И ему все дается легко, сразу.
Итак, первая сцена:
«— Сидите?.. В картишки перекидываетесь?.. На троих соображаете?.. Почему не пашете?!
Тракторист Петька, один из деревенских сорвиголов, нагло смотрит на Ивана Бубнова, отвечает с вызовом:
— А потому, что отдыхаем. Положено.
— Поле, значит, невспаханным останется?
— А пусть.
— Что-о-о?! Саботаж?! Да я вас!.. да я тебя!.. — задыхается от гнева Бубнов. — Да разве вы люди?! Разве вы думаете?! Негодяи… А ну давайте ключи! И марш отсюда! Паа-нятно?!
Петька-тракторист и два шефа — шоферы крупного предприятия — совсем не пугаются председательского гнева. А Петька даже непонятливо пожимает плечами. По очереди небрежно бросают ключи на свежезеленую травку. Уходят: шефы — тяжело, сумрачно, опустив головы а Петька — ломкой походкой, напевая веселенькое:
Смеется. С угрозой бросает:
— Пожалеешь, хрен-пред. Видали мы таких.
Бубнов в ярости:
— Уволю тебя! Сегодня же!..
Остается один, с тоской:
— Что же делать? Что?! С чего начинать? С к о г о начинать? С ко-го?!»
Колядкин думает о том, как трудно начинать любое дело, если хочешь что-то изменить. Как трудно было его сценарному председателю поднимать, по деревенскому выражению, лежачий на земле колхоз. Сколько же сил, энергии, нервов затратил он на это дело?! Но поднял! За один год… Реально ли такое?
А у нас, в Еропкине, думает Колядкин, председатель был неизменный — Горесветкин Игнатий Феоктистович. Он никогда никого не ругал, а всех всегда упрашивал. Как говорится, давил на совесть. Поэтому-то его и прозвали Упрошайлович. Бабы говорили, уж так привяжется, что не захочешь, да родишь. Но Игнатий Упрошайлович умел не только своих колхозников на совесть брать, а и районное начальство. У соседей, смотришь, все закрома по осени очистили, а Горесветкин упросил, вымолил. Колхоз хоть и не в первых числился, однако и не в последних. Да и помощь районную всегда получали…
Другой удивительной особенностью Игнатия Упрошайловича, думает Колядкин, было и остается то, что он умеет уважать начальство и беспрекословно с ним соглашаться: раз просят — согласись, раз положено — сделай, раз приказано — исполни, нужно верить — верь! Он выполнял все постановления, решения, указания. Как э т о ему удавалось?! Но, выполняя, просил снизить планец, списать должок, обязать спецуправление…
Да-а, Игнатий Феоктистович умеет упрашивать — нудно, неотвязно. Во всех хозяйствах района сколько уж сменилось председателей? Сколько из них взлетало и сколько падало? А Упрошайлович — вечный! Теперь возглавляет племенной совхоз «Еропкинский» — выкармливают телок. Только вот в одном не преуспел Игнатий Упрошайлович — не смог остановить уход молодежи. Из коренных работников, еропкинских, никого, пожалуй, в совхозе не осталось. Кроме самого Горесветкина…