— Не знаю, Джон, — чуть нахмурился Взоров: ему не хотелось продолжать этот диалог. Но Дарлингтон не отступал.
— Слушай, Федор, — иронизировал он, — все забываю тебя спросить: а можно у вас не быть членом профсоюза?
— Можно, Джон, можно, — твердо сказал Взоров.
— Ты не сердись, я же от зависти, — принялся оправдываться тот. — Мы только и заняты тем, чтобы защитить рабочего человека, и во снах не видим такой монолитности. — Вроде бы иронизируя, он мечтал: — Представить даже не можем, чего бы достигли, если бы у нас было поголовное профсоюзное членство. Скажем, на заводе или фабрике. Тогда бы мои «синие воротнички» наверняка смогли утвердить рабочий контроль над технократами, тем более если и они члены профсоюза. А уж об отрасли и думать сказочно!
Дарлингтон заговорил серьезно:
— Ныне только и разговоров о «власти профсоюзов». Чуть посильнее прижали монополии, и какие сразу вопли в капиталистической прессе! Будто профсоюзы стремятся к захвату власти в стране. Будто скоро Британия станет профсоюзной республикой. Представляешь, недавно даже роман опубликовали некоего Энтони Берджеса — о том, как бесправно и тяжко будет житься при власти профсоюзов. А власти-то никакой и нет, — грустно заключил Дарлингтон. — Типичное запугивание, обыкновенная провокация, шантаж. Вот так-то у нас, дорогой Федор. — И опять пошутил: — Ну, а у вас как с властью профсоюзов? С рабочим контролем на предприятиях? Как всегда, все в порядке?
Взоров устало улыбнулся:
— Джон, давай решим главный вопрос, ради чего я сюда прилетел.
— Ради бога, Федор, — вскинул тот руки и подался к нему, чуть склоняя голову, готовый слушать.
— Ты, наверное, догадываешься, что я подготовил и привез письменный текст?
— Да, да, не сомневался. Мы уже решили на исполкоме отксерокопировать его и распространить на митинге. Но ты, я надеюсь, выступишь?
— Непременно, Джон, — облегченно улыбнулся Взоров. — Именно выступлю. Меня удивляет наше полное с тобой взаимопонимание.
— Что ж здесь удивительного, Федор? Мы всегда помним, что у вас была рабоче-крестьянская революция. Правда, мы не все понимаем в вашем строительстве социализма, но британские рабочие всегда с вами. Ах, да что мне тебе объяснять! Лучше расскажи-ка…
Ветлугин, увлеченный изучением корешков книг, уже не вслушивался в их разговор. Он взял книгу британского полковника Альберта Ситона «Сталин как полководец» и принялся с интересом листать — первую, как утверждалось в предисловии, истинно серьезную работу на Западе о роли Сталина в Гражданской войне и во Второй мировой. Ему не терпелось полистать и ряд других книг, довольно многочисленных, посвященных различным сторонам советской действительности, и его удивило, с какой определенной последовательностью Дарлингтон накапливал книги о СССР. Вообще, в его библиотеке перемешивались солидные тома и пестрые брошюры, но с четким тематическим подбором — по рабочему и профсоюзному движению, по экономике и промышленности; биографии и мемуары выдающихся деятелей, в основном политических, разных эпох и разных стран. Было много энциклопедических словарей и справочников и совершенно отсутствовала художественная литература.
Книгой о Сталине Ветлугин зачитался. Его поколение, как говорится, детей войны, довольно противоречиво относилось к «вождю всех народов», пережив в юности потрясение при разоблачении его культа. Святая вера рушилась, как горы при землетрясении, огнедышащая лава фактов выжигала всю незыблемость мировосприятия. Возник один удушающий вопрос: зачем т а к-т о было?.. Шли годы, потрясение врачевалось, а пустота, возникшая в душах, росла. Вернее, не пустота, а то отсечение души, которое никак не восстанавливалось. Но все-таки потихоньку утверждалась объективность восприятия исторической правды: мол, таково было т о время, т а эпоха, и не судить им надо, а знать, чтобы худшее не повторилось. А потому упрямее возникало желание понять и постичь, не забывая ничего, — ни собственных слез, когда не мыслилось будущее б е з н е г о; ни мучительных состраданий к тем, кто безвинно погибал на Соловках и Колыме; ни истовой святости в битве с фашизмом под е г о верховной рукой. И потому нетерпение з н а т ь о нем, о той эпохе, о тех людях, по крайней мере, в его поколении становилось по мере взросления и возмужания неудержимее.
Полковник Ситон, отмечал Ветлугин, с удивительной военной прямотой и ясностью, не игнорируя никаких фактов и факторов, излагал начальные дни гитлеровского вторжения в СССР без каких-либо нюансов, тем более догадок, а с редкой способностью к холодной исторической объективности. Каждая фраза будила воображение, выстраивая зрительный ряд, как в кинохронике. Ему очень захотелось прочесть всю книгу. Он взглянул на Взорова и Дарлингтона, те уютно утопали в креслах, улыбчиво-довольные друг другом. Джон продолжал шутить: