— Так и должно быть у настоящих англичан, — поддержал Взоров, зная, что Эвелин, как всякая хозяйка, волнуется, приглашая к столу.
После ужина, который они запивали пивом, хотя на столе чернела, как бомба, бутыль бургундского вина, Эвелин увлекла всех в свой «зимний сад» — так она называла стеклянный домик, построенный перед окнами на лужайке. Привязанность англичан к клочку живой природы удивительна. Перед каждым домом обязательно существует пространство с деревьями, цветами или ровным травяным газоном, даже перед многоэтажными жилыми корпусами, не говоря уж о небольших коттеджах, из которых больше чем на три четверти состоят английские города. И эти фасадные лужайки в многоэтажных домах являются принадлежностью тех, кто живет на первых этажах, точнее, как бы частью первоэтажных квартир, которые по английским понятиям и по этой причине считаются лучшими и, естественно, более дорогими.
В осенней теми стеклянный домик сказочно сиял дневным светом, и они прямо из гостиной — среднее «окно» оказалось дверью — спустились по железным ступенькам на землю, и по чугунным плитам, составляющим маленькую дорожку, вошли в крошечное горделивое царство цветущих роз. Розы были слабостью Эвелин. Вчетвером они только и помещались в этом жарком и слепящем домике, и Эвелин, сияя глазами и, пожалуй, каждой морщинкой, восторженно объясняла Взорову, бывшему рядом, как она решилась сделать «зимний сад», как все это не просто и как много надо знать, но она счастлива.
— Можно сказать, — призналась она, стеснительно улыбаясь, — только в старости осуществила свою девичью мечту…
Они быстро покинули красочное разноцветье «зимнего сада» — очень уж там оказалось душно, но не сразу возвратились в квартиру, а постояли на свежем холодном воздухе, глядя с удивлением в близкое звездное небо. Чернь была так близка и прозрачна, а потому, будто сквозь увеличительное стекло, приблизился льдистый купол с созвездиями, более того, мерцающе угадывалась бледная, частая, как бы молекулярная, звездная пыль немыслимо далеких пределов. Каждый из них при этом долгом молчаливом взгляде в запредельные дали почему-то подумал об одном и том же, о глубоко запрятанном, что редко произносится вслух, — о неизбежности смерти, даже сравнительно молодой Ветлугин.
Взоров боялся очередной ночи. Он долго не отпускал Ветлугина, расспрашивал об изменившейся политической ситуации в стране, что почувствовал в разговоре с Дарлингтоном. Умница Эвелин отвлекла Ветлугина рассказом о многообразии и прихотливости роз, а также о птицах, которых тоже очень любила, и они с Джоном получили возможность вновь удалиться в кабинет для откровенного обмена мнениями.
Тема казалась обширной — о меняющемся мире, о том, что экономическая конъюнктура резко ухудшается, хотя пока заметны довольно неясные признаки; о том, что грядет массовая безработица, пожалуй, непредсказуемых размеров, хотя об этом мало кто всерьез думает; и еще о том, что, по всей вероятности, скоро состоятся выборы и к власти вернутся консерваторы.
Взоров ничего не скрывал от своего «крестника», наоборот, был убежден, что ему не только следует знать мнение Дарлингтона, но и размышлять в предполагаемых направлениях. Особенно Ветлугина поразило последнее утверждение — о вероятности выборов и вероятном же поражении на них лейбористов. Подобные догадки закрадывались и ему в голову при анализе политической ситуации, смутные намеки он вычитывал в отдельных статьях, а теперь вот впрямую узнал о мнении самого Дарлингтона. К сожалению, заметил он Взорову, посольство и в мыслях не допускает смену власти, а все потому, что посол из тех самодовольных персон, кто желаемое выдает за действительное или действительное «переделывает» в желаемое.
Взорова, в общем-то, не очень заинтересовала внутрипосольская обстановка; ему важно было понять, как будет развиваться профсоюзная кампания по повороту масс к активной борьбе за судьбы мира. Он сказал Ветлугину, что для Дарлингтона реальной и конкретной целью является битва за безъядерную Британию. Джон верит, что только эта цель может быть достигнута, несмотря ни на какие экономические конъюнктуры и политические перемены. Взоров, кстати, заметил, что англичане — реальные политики, для них объективность выше любых красивых идей, потому что они предпочитают мыслить категориями настоящего, конкретных исторических обстоятельств.
А потом Ветлугин уехал, пообещав позвонить утром в одиннадцать, и Взоров опять остался в одиночестве. И тут же явился Митя с немым вопросом, с недоумением на смутно-лиловом лице: мол, ну когда же? Это Митино навязчивое появление рассердило и напугало Взорова. «Неужели непонятно, — сдержанно возмутился он, — неужели не можешь потерпеть? Ведь тебе же все равно, а я обязан, понимаешь, обязан, обязан, обязан завтра выступить! Да и вообще, я еще не хочу к тебе. Пойми же наконец!..»