Боже мой, как же радуется душа, лишь только вспомню о ней — об ангеле Лине! Как становится тепло и спокойно, как бесконечно хочется быть с ней, защитить ее… И как преданно, да, как преданно, оказывается, можно любить! И он счастлив, да, он счастлив… Что бы ни случилось, чем бы ни кончилось — умрет ли он, или она опомнится, уйдет от него — молодая, красивая… А он — никогда! Пусть лучше он умрет, освободит и себя, и ее… Нет! Ведь она упрямо хочет быть с ним… А это значит: незамедлительно освобождаться, да, для новой жизни… Пусть его осуждают, клеймят — он ко всему готов!.. Да, ко всему!
Ясность накатившегося решения взбудоражила Взорова, даже окрылила, и он почувствовал себя вновь крепким и совсем еще не старым, готовым к любым испытаниям и ударам судьбы — ради жизни с ней, с Линой! Пусть ей только тридцать шесть… пусть он значительно старше… Но ведь он еще способен возродиться… Он возродится!
Взоров решительно дописал то, что собирался завтра «выкрикнуть» на митинге; перечитал и остался доволен. В тексте уместилось все: и Гринвичский меридиан, и понятие нулевой долготы, и вызов, и главный смысл их борьбы, во имя чего они объединяются, — во имя жизни! Во имя их единой жизни! Потому что только жизнь есть радость…
Он испытывал волнение, нетерпеливость, а также непреодолимое желание сейчас же видеть Лину, обнять ее, поцеловать — он любил ее, любил сильно, нераздельно. Он уже не осторожничал, а крутил диск телефона — код Москвы помнился наизусть; и его не беспокоило, что этот телефон прослушивается. Он не мог, не хотел отринуть возможность поговорить с ней прямо сейчас, ночью, и пусть те, кто подслушивает, кто стремится знать о нем больше, знают и это… Да, и э т о: он, Взоров, любит, очень любит Ангелину Николаевну Назарову.
— Я знала, что ты позвонишь, и не ложилась спать, хотя в Москве третий час ночи. Скажи, как твои дела? Как ты себя чувствуешь?
— Мне очень тебя не хватает, Лина. Завтра я возвращаюсь. Может быть, встретишь?
— Обязательно. Мы вдвоем тебя встретим.
— С кем? — удивился он.
— Пока это секрет.
Он увидел, как она тихо, счастливо улыбается.
— Хорошо, Линочка, до завтра.
— До завтра, мой родной.
Она сказала это так открыто и откровенно, как не позволяла себе говорить никогда раньше.
Взоров положил трубку и растерянно, ошарашенно думал: неужели и в самом деле мысли передаются на расстоянии? Ведь это он первым подумал о ней как о р о д н о й, а она, что ж, почувствовала там, в Москве, и произнесла это вслух? Ведь именно это слово они еще никогда не употребляли в разговорах между собой, оно как бы оставалось нетронутым, запретным до того момента, когда созреет его решение, и они наконец-то перестанут разъединяться и вот тогда произнесут вслух. Значит, этот момент наступил? Так неожиданно? И так просто? Маленькая разлука — и все решено?..
Прекрасно!.. Прекрасно! — радовался он и, вспомнив о Мите, который так навязчиво донимал его в Лондоне, особенно вчера, когда показалось, что и смерть не такая уж далекая перспектива, бросил ему победно: «Ну вот видишь, зря ты торопишь, зря! Пойми наконец, жить хочется, жить!»
Глава четвертая
Гайд-парк
Взоров спал провально, беспамятно, а под утро, когда в слабом пробуждении ощутил, как сладостно, отдохновенно, он распластался на в меру мягкой и упругой кровати, как еще и еще ему хочется спать, начались приятные сновидения, а вернее, пожалуй, воспоминания в полусне.
Виделось ему родное село Святые Колодези, переименованное в двадцатые годы, в первый наскок на религию, в Ч и с т ы е Колодези, но в полусне он упрямо называл именно С в я т ы е, будто с кем-то непримиримо спорил. И перед тем же самым «кем-то» защищал правильность своей редкой фамилии Взоров, потому что этот непонятный, невидимый оппонент (этот невидимка!) доказывал, будто истинная его фамилия Невзоров; Невзоровых, мол, множество на Руси.
А он возмущался: мол, что ты, невидимка, понимаешь? Откуда, мол, тебе знать, что село их Святые Колодези состояло из нескольких деревень, или «концов», и их «конец» именовался Взоровкой. Почему? А-а, то-то! Знать надо, прежде чем спорить. А потому, что по высоте косогора вдоль Оки пролегает тракт на Коломну, и там, напротив именно их конца, прямо у дороги — века уже! — существует один из «святых» колодезей, где всегда останавливались путники и путешественники водицы испить да передохнуть. А оттуда, от колодца, такая красота, такой простор открываются… А посредине этой красоты, этого простора течет величественная Ока… А Оку чудо-островок на два потока делит… Эх, хоть с утра до вечера гляди от колодца — не налюбуешься! Восторгом наполняются сердца, восторгом! Жить хочется!