Странность заключалась в том, что Ветлугина не потрясло сообщение. Будто он давно его ждал. Было не потрясение, а пустота и печаль. Огромная печаль и бездонная пустота, вроде бы он оказался на скалистом краю горной пропасти. Горы и небо, и еще пропасть, да полное одиночество. И еще — беспросветная тоска, как туман за окном. Кстати, таких всеохватных туманов он никогда не видел. Вероятно, был тот самый, который когда-то дал имя стране — Туманный Альбион…
Ветлугин почему-то сразу решил, что причина печального исхода — сердце. Он ведь сам в ноябре покупал нитроконтин. Тогда он не верил, да, не верил, что Федор Андреевич сможет вернуть себя в обычное состояние. Но сила воли Взорова поразила его, и он еще долго удивлялся, как умеют такие, как Взоров, справляться с невероятным. Тогда он еще больше его зауважал, еще преданнее привязался. Да, он учил его быть сильным, с и л ь н е е с е б я. Но, оказывается, ничто не проходит бесследно…
Виктор достал тот не порванный им листок, на котором Взоров написал завещание. Он помнил его малое содержание, но, перечитав, заволновался. А знают ли в Москве «последнюю и единственную волю» Взорова? Если «внезапно, скоропостижно…», то, значит, Федор Андреевич ничего не оставил? Значит, только вот этот гостиничный листок и есть его «последняя воля». Более того, местонахождение могилы Ситникова «на кладбище деревни Изварино» известно только Ангелине Назаровой. Выходит, только ей…
«Та-а-к, что же делать?..»
Ветлугин, естественно, догадывался об обстоятельствах жизни Взорова, но в точности ничего не знал и никогда не любопытствовал. Интимное потому и интимное, считал он, что принадлежит только тем, кому принадлежит.
«Только мы сами властны посвящать других в свои обстоятельства», — сказал вслух, думая о своем. Взоров его не посвящал. Он даже не знал, подобно Джону Дарлингтону, что тот разводится, что намерен оставить свой пост, что Ангелина Назарова… что…
Впрочем, многие «что» оставались для Ветлугина неизвестными, но главное он все-таки знал: Федор Андреевич и Лина — нераздельны, по крайней мере для него. Он хорошо понимал — через себя — и чувство Лины к Взорову и ответное чувство Федора Андреевича. Как следовало это назвать? Любовью? Ветлугин боялся этого слова, опять же по собственным причинам. Но он наблюдал, как молодеет, как сияет Федор Андреевич, когда Лина рядом, сколько появляется в нем теплоты, заботливости и даже нежности! И как хорошеет, как расцветает рядом с ним Ангелина Николаевна, в общем-то, совсем не красавица…
Что ж, два человека, думал Ветлугин, нашли друг друга, и можно было бы только радоваться… Это ведь редкость, когда два человека… да, нераздельны! — мужчина и женщина… Только досужие сплетники и заведомо подлые люди могли углядеть в их отношениях… да, в их светлых отношениях нечто предосудительное, любовную интрижку или того хуже — «служебный роман». Нет, ничего подобного не было.
Такой встречи, думал он, все мы ждем… мы ее ищем, надеемся, и если она, т а к а я встреча, случается, то — счастливы! И можем быть счастливы всю жизнь… Да, всю жизнь, как, например, Джон и Эвелин Дарлингтоны. Похоже, именно т а к встретились Федор Взоров и Ангелина Назарова, несмотря на разницу лет, довольно заметную. Но что значит разница лет в зрелом возрасте? Вот именно — в з р е л о м! Да ничто! Дал бы только бог срок для совместной жизни. А им — не дал. Печально, как это печально… И как трагично, особенно для Лины… Неужели классическая формула: любовь есть трагедия? Как все это грустно… как грустно все это!
Ветлугин понимал, что ничем уже не поможешь. Однако чувствовал, что обязан, просто должен довести до сведения в Москве завещание Взорова. Но вот вопрос — кому? Звонить Лине? Или верному помощнику Федора Андреевича Пережигину? Пожалуй, Пережигину, решил он.
От Георгия Семеновича Пережигина, много лет преданного Взорову человека, он узнал подробности «внезапной, скоропостижной…», которые его поразили. Подавленный Георгий Семенович чуть ли не через фразу повторял: «Война настигла… Ах, проклятая, настигла…»
Случилось непредвиденное — был гололед. Целыми днями сияло солнце, снега таяли, сверкали ручьи. К утру все затягивало ледком, а мокрый асфальт превращался в скользкую гладь. Мальчишка-школьник ринулся было через дорогу, но одумался. Резкое торможение, «Волгу» закрутило и грозно стукнуло о бордюр дороги. Так получилось, что Взоров спиной ударился о дверь. И в том самом месте, где торчала железная ручка оконного стекла. Ушиб, и только… Но к полудню почувствовал слабость, легкую лихорадку — не придал значения. Вечером поднялась температура — не хотел вызывать «скорую».