— Ладно, старик, не будем. А почему ты не женишься? Помню, помню — был неудачный опыт, но кто не обжигался? А семья — здоровая основа. Уют, ухоженность, два сорванца под ногами. Знаю, знаю, что скажешь: творчество требует одиночества. Не соглашусь! Надо быть в гуще жизни, с людьми. И нести ответственность не только за себя, но и за других. А семья — это тихая гавань, где отдыхают корабли. Вот неделю в Москве, а уже как соскучился! Что это у тебя за синие глазки?
Он стоял перед мольбертом, где была моя последняя акварель. Почему-то я ему рассказал об Андрониковом монастыре, о случайной встрече.
— Прекрасно, старик! — шумел Саша. — Почему тебе не поехать в Крым? Весна, цветение, море, солнце… А вдруг любовь?! Да просто развеешься! Старик, я тебе помогу. Хочешь, устрою в пансионат «Мисхор»? Модерн, прелесть! Поедешь? Да езжай, не пожалеешь. Я бы сам поехал, если бы не дела… Эх, старина, вырывайся ты из своей берлоги, из своего болотного одиночества. К жизни ближе, к людям!
Невозможный он все же, Саша Потолицын. Какой-то бурный поток: не захочешь, а увлечет тебя. По крайней мере мне действительно захотелось вырваться из своей берлоги, из одиночества, куда-то устремиться. Впрочем, как куда-то? В Крым, в Мисхор или Алупку, но туда, где эта синеглазая Варя!
Мы все-таки всегда надеемся на чудо. Когда перестаешь верить, жизнь становится бессмысленной. Работаешь с верой, значит, истово, и ждешь с надеждой того чудного дня, когда тебя оценят и признают. Однако сколько же мы переживаем разочарований! Даже себе не хотелось сознаваться, что с трепетом жду встречи с Грудастовым. Несмотря на все рассуждения Саши Потолицына о механизме отбора картин, я почему-то верил в чудо. В то, что Грудастов скажет: будем бороться! Но он этого не сказал, хотя наговорил много лестных слов.
Я не умею скрывать свои печали, свое подавленное состояние. Обычно я с ними прячусь в своей черемушкинской берлоге, подальше от чужих глаз. Но на этот раз у меня на душе было так пусто и неопределенно и так мне было одиноко, что захотелось пообщаться с кем-нибудь. Конечно, хорошо бы с оптимистичным Сашей, но он уже улетел в Ленинград. Но, пожалуй, лучше с Костей Барковым. Я уже решил идти к нему, в наш старый дом на Бульварном кольце, но, позвонив по телефону, узнал, что его нет дома.
Я зашел в кафе «Снежинка», крошечное питейное заведение с несколькими столиками. В эти часы там еще было пристойно и тихо. Я попросил стакан крымского портвейна и чашечку кофе. Огромная толстая буфетчица в грязноватом халате, который распирали телеса, лениво и молча бросила мне еще три конфеты, потому что у нее не было мелочи. Я сел за столик у окна и с редким удовольствием выпил густого сладкого портвейна. Вино теплом разлилось по телу, слегка затуманило голову, я забыл о своих печалях и с интересом стал следить за бесконечным потоком прохожих — как все же разнолики, разнообразны люди!
И вдруг вижу Костю! Идет громадный, размашисто, без шапки, пальто нараспашку, шарф торчит из кармана, смеется, что-то оживленно рассказывает своему приятелю, приятному подтянутому парню, и будто нет вокруг него спешащей, суетливой массы, и будто ныне теплынь, а не промозглая февральская оттепель. Костя меня сразу увидел.
— Лешка! Душа моя! — кричит радостно. — Ты-то как здесь?! — Облапил, чмокает в бороду, знакомит с приятелем — Виктором, кажется, его звали — и громогласно, барски требует, обращаясь к буфетчице: — Сонюшка, шампанского, да холодненького!
Сонная Сонюшка заулыбалась, ожила, суетится под своим прилавком и вот уже плывет к нам с цветастым подносом, на котором шампанское и бокалы с золотой каймой. В помолодевшем ее лице радость, усердие. Вот так Костя!
А Сонюшка смущенно еще и извиняется:
— Вы уж, Константин Владимирович, не обессудьте, нету полусухого, вашего любимого, не завезли.
— А это что, полусладкое?
— Полусладкое. Оно тоже многим нравится. Вот, может, вашим приятелям.
— Ну, ты этим-то, на базе, все же скажи, — чуть-чуть недовольничает Костя.
— Да каждый раз говорю, — искренне оправдывается буфетчица.
— Ну, а где твой-то бокал?
— Да ну что вы, Константин Владимирович, мне до ночи работать.
— Сонюшка! — Костя артистически раскидывает руки в недоумении. — Сонюшка! Историческое событие в твоем заведении: человек в Англию уезжает! — и Костя тычет пальцем в Виктора, смутив его.
— Неужто в Англию? — с недоверием переспрашивает Сонюшка. Шутит: — Может, чуть поближе?
— В Англию, Соня, в Англию, — по-серьезному подтверждает Костя. — Нас с тобой туда не пошлют, а вот человек едет.