— Ну что ж, поздравляю вас, — говорит она. — Счастливой вам дорожки и благополучного пребывания…
Виктор, приятель Кости, с нами недолго пробыл. Выпив бокал шампанского, он ушел, сославшись на дела. Мы пили шампанское, и я чуть ли не дословно изложил ему разговор с Грудастовым. Костя возмущался и все соображал: как же протолкнуть картины на выставку? Он убежден, что невозможного нет. Одна из его идей — создать шумок в прессе. Мы даже развеселились, фантазируя, как это будет и что с кем будет. Конечно, Костя не преминул позлословить по адресу Саши Потолицына. Нет, Костя не может жить без фантазий, без сатирического взгляда на окружающий мир, да и просто без юмора. И легко, весело у него это получается.
— Сонюшка, где ты, душа моя? — позвал Костя, направляясь к стеклянному прилавку расплачиваться.
Буфетчица выплыла из-за занавески. Губы ее намазаны ярким суриком, и даже от окна я видел меловой цвет свеженапудренных щек. Костя что-то шептал ей на ухо, отчего она изобразила на лице томную стыдливость. Потом она расхохоталась, и все ее тело начало колыхаться. «Настоящая слониха», — подумал я.
Мы вышли на улицу «прозаика Пешкова», как Костя в шутку называл московскую главную улицу; под ногами зачавкала грязная снежная жижа; мелкая морось мокрила лицо — омерзительная погодка! Но нам было радостно вдвоем.
— Чем ты обворожил эту слониху? — спросил я.
— Что?! — вскрикнул Костя, остановившись. — Слониху?! Как это тебе пришло в голову?
— Что это? То, что Сонюшка похожа на слониху? — Я передразнил его, баритоня нараспев: — Со-о-онюшка.
— Ты тоже этим занимаешься? — удивился он.
— Чем этим?
— Ну, этим, — растерялся он. — Ну почему ты ее слонихой назвал, а не коровой?
— Ну, объемы соответствуют, — пожал плечами я. Стал объяснять: — Ну что еще? Ленивый, но твердый взгляд маленьких глаз. Причем узковато поставленных, отчего нос кажется и длиннее, и тоньше, хочешь, рисуй как хобот.
Я говорил об этом небрежно так, вскользь, разъясняя, а Костя смотрел на меня ошеломленно. И стояли мы, два дурака, на пути людского потока, и каждый из текущих мимо стремился покрепче задеть нас плечом.
— Слушай, Лешка, у меня же целая теория на этот счет, — пояснил он. — Все люди без исключения несут печать какого-нибудь представителя животного мира. В облике многих людей это очень открыто выражено, в других надо угадывать. Но когда угадаешь, то можешь определить и характер, и способности человека. Я увлечен этим, Лешка. Я тебе сейчас же докажу! Пошли в баню!
— Давай отойдем в сторонку.
— Пошли в баню, Лешка! — кричит Костя. — Грандиозная идея! Выпарим из себя к черту винный дух и поработаем с настоящей обнаженной натурой! С самой что ни есть плотью! А, Лешка?!
Я знаю, что Костю, когда он зажегся, останавливать бесполезно. Но меня не тянет в баню, я голоден, и мне очень хотелось бы съесть кусок мяса, и потому я отговариваю Костю, но он упрямится, крича, что творческая личность должна работать на голодный желудок, а жрать уже потом. В общем, мы все же направились в ближайшие Пушечные бани, тоже, как и «Снежинка», входящие в его вотчину.
Мы поднимались на второй этаж, где расположен первый разряд, не замечая очереди вдоль стены.
— Как много народу, — удивился я.
— Да ты что, Лешка, не знаешь, что бани ныне превратились в клубы?
— В какие клубы?
— В мужские, естественно, где обсуждают мировые проблемы, а заодно парятся да пивко попивают.
Не раздеваясь мы вошли в жаркую духоту предбанника. Там противно пахло мылом и кислой капустой. Предбанник был переполнен голыми homo sapiens. Тут же около нас появился маленький лысый пространщик, которому Костя небрежно сунул руку для пожатия.
— Нефедыч, — повелительно сказал Костя, — веди нас к Кузьме в угол, будем рисовать.
— Пальты скидывайте, — засуетился Нефедыч.
Потом он провел нас в самый дальний угол, где на деревянных скамьях с высокими прямыми спинками лежало горкой мочало, стопа простынь, веники, в шайке большие куски простого мыла. Нефедыч быстро куда-то это рассовал, что-то унес, а на скамейки постелил чистые простыни.
— Это уж только по особому расположению к клиенту, у-ва-жа-я! — шепнул Костя.
— Костюмчики гладить будем? — поинтересовался Нефедыч.
— Будем, — сказал Костя. — И принеси нам бутербродов и чаю.
— Может быть, пивка?
— Нет, Нефедыч. Не пива, а чаю. И скажи Кузьме, что его будет рисовать Купреев.
— Ктой-та?
— Знаменитый художник, Нефедыч.