А Карташева? К Надежде Ильиничне тогда захаживали журналисты и писатели, и она очень важничала… А величественная Клара Леонардовна, бабка Костьки!.. И мама тогда была молодая и красивая. Я особенно любил, когда она надевала синее платье в белый горошек, еще довоенное, — такая красивая!.. До слез грустно все это вспоминать. То была совершенно другая эпоха — бедная, печальная, но и счастливая! Счастливая эпоха нашего детства…
(Зачем я все это пишу? Но как сладко мне все это писать! Этого ведь не изобразишь на полотне! Это можно только изобразить на бумаге, словами!)
Комната Кости — и его жилье, и его мастерская. В ней ничего не изменилось после смерти Клары Леонардовны. Первая жена Кости — звали ее Лина — пыталась все переделать; они разругались и разошлись. Вторая, Галя, не пыталась ничего переделывать, она оказалась деловой и прижимистой. Галя построила кооперативную квартиру, родила дочь, заставила Костю заняться плакатами — хороший заработок! — и вступить в Союз художников. Она купила ему автомашину «Москвич», а кроме того, взяла садовый участок по Курской железной дороге и чуть ли не сама построила там дом…
Костя, конечно, ей изменял направо и налево, оставаясь вольным, без присмотра, в своей мастерской, то есть в своей родовой комнате. Но однажды, а было это года два назад, Галя неожиданно появилась в мастерской и, конечно, застала его с очередной любовницей. Она быстро, по-деловому, с ним развелась, забрав себе все, кроме «Москвича». Галя — фурия! Не знаю, изменяла ли она ему, но как только их развели, Галя вышла замуж за какого-то инженера. Костя иногда тоскует по дочери, а о Гале не вспоминает. Собственно, тогда, два года назад, мы с ним вновь и сблизились. Нас связывало одиночество и, пожалуй, неистребимая память детства…
Костя достает два стакана, я прошу налить мне чуточку. Себе он наливает полный. Колбасу и сыр мы даже не перекладываем на тарелки, а просто развернули толстую грубую бумагу, батон порезали прямо на испачканной тушью и цветными чернилами клеенке стола.
Костя выглянул в коридор, закричал:
— Люси́на! Сделай чайку!
Но ответа не последовало.
— Видно, еще не пришла из детского сада, — пробормотал он.
— А разве она в детском саду работает?
— Да, устроилась туда бухгалтершей. Будем! — Костя поднял свой стакан, выпил, поморщился, понюхал кусочек хлеба.
— Костя, а что ты изобразил в бане? — спросил я.
— Погоди, Лешка. — Он рылся в стопке ватманских листов и наконец достал нужный. На нем стоял обезьяноподобный Кузьма Михайлович. Его руки тянулись чуть ли не до пят, а уши были похожи на раструбы граммофона. — А ведь хотел сделать психологический портрет, — зло сказал Костя. — Но видишь, по привычке потянуло на карикатуру.
Костя безжалостно разорвал лист и бросил его на пол.
— Зачем ты так?
— Надоело все, Лешка, — мрачно выдавил он.
Костя часто впадает в тяжелую меланхолию. Он становится гневным и безжалостным и в это время может уничтожить все, что попадет ему в руки. Вывести его из состояния разрушительной подавленности очень трудно. Вот и сейчас он впал в такое состояние. Костя сидел, опустив голову на руки, и смотрел в пустой стакан.
Я вытащил из папки его рисунок. Он с удивительным сарказмом изобразил, любопытствующую толпу — настоящий человеческий зоопарк: человек-заяц, человек-бык, человек-волк, человек-баран, человек-воробышек… В людях легкими штрихами были намечены прототипы животного мира. Мне стало смешно. Я смеялся. Костя скучно на меня глянул, скосив глаза, но не двинулся.
— Слушай, это удивительно! — восторгался я. — Это смешно! Это по-настоящему смешно!
— Так думаешь? — спросил он.
— Да что тут думать? Я смеюсь! Слушай, это удивительно! А кто же я?
— Ты ирландский сеттер, — сразу ответил он.
Видно, давно уже определил мое сходство. Но я удивляюсь: