— Костик, а ваша квартирная Люська, — говорит она с презрением, — ко всем тебя ревнует или только ко мне?
— С чего ты взяла, что она ревнует? — выражает недоумение Костя.
— Вижу и чувствую. Это трудно скрыть, — расставляя слова, четко произносит Антонина. — Но ты, пожалуйста, скажи ей, что не обязательно это мне показывать. Вы уж, как-нибудь сами разберитесь в своих отношениях.
— В каких отношениях? — спрашивает Костя, и я замечаю, что он прячет глаза.
— В ваших личных, Костик, — твердо настаивает Антонина. — Я думаю, что ясно выражаюсь.
Костя насупленно молчит. Нет, не нравится она мне. Не узнаю Костю. Почему он ей подчиняется?
Антонина достает из сумки золотисто-красную пачку заграничных сигарет. Такой я еще не видел — «Dunhill». Умело прикуривает от пламени миниатюрной зажигалки. Я пристально за ней слежу, как прилип к ней. Мне противно это сознавать. Но она притягивает. Властная женщина.
Костя сумрачно спрашивает:
— Опять твой англичанин приехал?
— Да, приехал, — с вызовом отвечает Антонина.
— Опять за иконами?
— Нет, почему же? Он интересуется не только ими, но и современной живописью. — У нее на лице презрительная усмешка. — А чего же ты мне не предлагаешь шампанского?
— Не ждал я тебя.
— Но мог бы держать про запас, не так ли?
— Давайте я схожу в магазин, — предлагаю я. Мне кажется, у них назревает скандал. И вообще я чувствую себя лишним. Решаю, что схожу, а потом сразу уйду.
Они не возражают.
Когда я возвращаюсь, Антонина с повышенным интересом вглядывается в меня. Мне это не нравится.
— А вы, оказывается, непризнанный талант, — говорит мне сочувственно.
— Когда-нибудь признают, — бурчу я.
— Но вы же не хотите, чтобы это случилось после вашей смерти? Правда ведь, этого никто не может хотеть? Покажите мне ваши картины.
— Не хочу, — по-мальчишески просто и с вызовом говорю я.
— Но почему же? — удивляется она. — Я ведь искусствовед. Мне хотелось бы вам помочь.
— Спасибо. Когда-нибудь потом.
— Ну зачем же откладывать на «потом»? Покажите завтра.
Костя саркастически замечает:
— Не хочешь ли, Лешка, в Лондоне выставиться?
— В каком еще Лондоне? — не понимаю я.
— В самом что ни на есть настоящем, — мрачно поясняет он.
— А я ведь серьезно, — настаивает Антонина. — Покажите завтра.
— Не хочу, — твердо говорю я.
— А зря, Купреев, — как бы угрожает она. — Потом пожалеете.
— Может быть, — говорю я.
Я встал, распрощался и ушел.
В коридоре меня перехватила Люси́на.
— Алексей, одну минуточку, — шепчет она. — А правда, что Костя любит эту фуфру?
— Кого? — не понимаю я.
— Ну, эту мадамочку, которая к нему вязнет.
— Не знаю, Люся, — пожимаю плечами.
— Ты-то по-дружески скажи ему, — просит Люсина, — не даст она счастья! Эти фуфры только несчастье приносят. А Костя просто дурак! — Она воскликнула с такой искренней болью, что я невольно подумал: не влюблена ли? И действительно — о каких это отношениях выговаривала Антонина?
Ах, да что мне до всего этого! Пусть жизнь движется по своим таинственным законам, а мне уже ничего не надо — ни помощи, ни участия, ни признания. Может быть, еще немножко любви? И немного творчества — его радостей и завершающего удовлетворения. А потом пусть сердце останавливается: мне все равно!
Глава III
Маленькие открытия Рея Грейхауза
Итак, что стало известно Ветлугину после прочтения первой тетради дневниковых записей Купреева?
Он заглянул в душевную жизнь Купреева, узнал о его окружении в феврале семьдесят третьего года, о его разномышлениях, надеждах, сомнениях, неудачах… Около него тогда были Потолицын, Грудастов, Барков. Он познакомился с синеглазой Варей и властной Антониной, которая поддерживала связь с англичанином.
«Англичанином, наверное, был мистер Стивенс, приехавший в Москву скупать непризнанную современную живопись, — подумал он. — Почему непризнанную? Отличная реклама: с политической подоплекой…»
Ветлугин встал из-за письменного стола, стал расхаживать по кабинету.
Если Купреев продал свои картины Стивенсу, то зачем тогда затеян этот сыр-бор? — думал он. Однако почему пять лет — даже больше пяти лет! — Стивенс не устраивал выставку-распродажу? По логике бизнеса лучший момент был после «самоубийства» Купреева. Ветлугин вспомнил последнюю фразу первой тетради: «А потом пусть сердце останавливается: мне все равно!» Из нее следовало, что у Купреева было больное сердце. Между прочим, и Баркову в бане он говорил, что париться не может («Сам знаешь, сердце»). В самоубийство трудно поверить, решает Ветлугин.