Сосредоточенный уже на «Старой Алупке», задумчивый, сидел я в кафе, никого не замечая, и жевал вторую порцию сосисок. После работы, надышавшись легким йодистым бризом, я хотел есть, как троглодит. И вдруг я почувствовал на себе осуждающий взгляд. Именно почувствовал, но мне не хотелось поднимать глаза, чтобы даже взглядом с кем-то общаться, и все же поднял. На меня смотрела… Варенька!
Я растерялся.
Она сидела в стеклянном углу, спиной к старому кипарису и далекому волнистому морю, покрытому дымкой, как помятой серебряной фольгой. Перед ней были чашечка кофе и тарелка с бисквитным пирожным, которое она нехотя ковыряла ложечкой. Яркое солнце наискось пронизывало угол кафе, и ворсинки на ее пальто сверкали хрустальными иголками. Солнце, казалось, пронизывает и ее, отчего ее личико было прозрачным, голубоватым, — возможно, отражалась, разбрызгивалась синева глаз. Она капризно поджала блекло-сиреневые губки и упорно теперь не желала на меня взглянуть.
Я подошел к ней.
— Вы меня помните?
— Конечно, помню, — очень просто, но печально ответила она.
— Я уже несколько дней вас ищу.
Она грустно смотрела на меня, вздохнула, пояснила:
— Меня уложила в постель Зинаида Павловна. На целую неделю, представляете? А у меня никакого воспаления легких не было. Ведь правда же, ужасно страдать, не зная, за что?
Она говорила так доверительно, будто мы были давние добрые знакомые, а я знал о ней все и, конечно, осуждал эту деспотичную Зинаиду Павловну.
— Можно, я подсяду к вам за столик? — спросил я.
— Нет, ни за что! Вы так неприлично много едите! — возмутилась она. — А я вот шестьдесят седьмое пирожное не могу съесть. И все равно ни на грамм не поправилась, а даже похудела — и добавила: — Ну, вы, конечно, подсаживайтесь, я же пошутила.
Я перенес свои тарелки с едой и стаканы со сметаной и чаем. Она с искренним недоумением смотрела на все это.
— Неужели вы все съедите?
— Еще и не наемся, — улыбнулся я.
— Как вам не стыдно столько есть! — опять шутливо упрекнула Варенька.
Удивительно: мы увиделись с ней второй раз, а как будто бы знаем друг друга всю жизнь. И в то же время следующий ее вопрос касался знакомства:
— А я забыла, как вас зовут.
— Алексей, — сказал я.
— А по отчеству?
— Неужели я старик?
— Конечно, дедушка, — весело рассмеялась она. — Вон какую бороду отпустили! Мой Володька тоже однажды захотел отпускать бороду, и я его едва отговорила от этого.
При упоминании Володьки она опечалилась. Я спросил:
— Варенька, вы, наверное, студентка?
— Ой, когда же я стану взрослой?! — с искренним возмущением воскликнула она. — Ну до каких же пор меня будут принимать за десятиклассницу?! Я уже институт окончила, уже четыре года работаю на заводе, моему маленькому Володьке уже скоро пять лет!
— Это он собирался бороду отпускать? — глупо спросил я. Но мне хотелось как можно больше узнать о ней.
— Нет, это мой муж, — сухо ответила она.
Я поспешил заговорить о другом:
— Варенька, я приехал специально, чтобы писать ваш портрет.
— Вот и зря. — Ее тон изменился, стал серьезно-недовольным.
— Почему же?
— Потому что ничего выдающегося я в жизни не совершила.
— А я и не пишу портреты кого-то выдающегося.
— Нет, что вы, не надо!
— Я не буду вас утомлять.
Она доела пирожное. Вдруг весело сверкнула на меня глазами:
— А вы рисуйте меня, когда я ем пирожные, и портрет назовите «Девушка с пирожным» или «Сластена из Алупки». Ой, даже интересно будет… Но нет, лучше не надо.
Я не стал дальше настаивать. Мы пошли гулять по Воронцовскому парку. Варя рассказывала о заводе, где она работает в конструкторском бюро. Как и я когда-то! О своем начальнике Вите Смирнове, замечательно умном парне, о замечательных своих подругах по работе. Замечательная женщина и врач Зинаида Павловна, и ее старый друг — «еще с военных лет» — Эдуард Александрович, подполковник в отставке. Ее муж, Володька-большой, тоже замечательный человек, но ему не везет с диссертацией, отчего он злится и психует и даже не хочет, чтобы она помогала ему в расчетах. Когда она говорила о нем, грусть и горечь появились в ее голосе. Вообще все люди, окружающие Варю в Ленинграде и здесь, в Алупке, замечательные! Возможно, и я когда-нибудь стану для нее замечательным. Удивительно светло смотрит она на мир, на людей. Всех она любит, и, видно, невозможно не любить ее.