— Выпьем вина, Варенька, — предложил я.
— За тебя, Алеша, — сказала она, благодарно взглянув на меня.
— За твое выздоровление, — сказал я.
— Боже, как мне хорошо, — прошептала она.
Это было блаженство. Мы молча жевали бутерброды с сыром. Я еще выпил вина.
— Когда кончается одно, начинается другое, правда? — спросила она.
— Правда, — согласился я.
— Мне кажется, что я влюблена, — прошептала она. — Как славно! — И она тихо, удивленно засмеялась.
— Варенька, ты чудо, — прошептал я.
— Ой, как приятно такое слышать!
— Ты чудо, — повторил я.
Мне хотелось упасть на колени и целовать ей руки. Я едва сдержался. Я пошел варить кофе. Когда я вернулся, Варенька спала. Она была прекрасна во сне. Ее головка откинулась на спинку кресла, чуть склонившись набок, и изумительно открылась белая лебединая шея. А выражение лица было блаженно-счастливым, совсем детским! Я готов был плакать от умиления. Я принес одеяло и укутал ей ноги. И вдруг в восторге припал к ее маленькой тонкой руке, осыпая ее поцелуями. Я боялся, что она проснется и мне будет очень стыдно, но она блаженно спала. И тогда я сел на пол у кресла и — еще! и еще! и еще! — целовал ее теплую ладошку.
А вокруг затаилась, застыла солнечная тишина. Ничто не шумело, не шелестело, не вскрикивало. И вовсю изливался щедрый лучистый свет.
Я поставил Варин портрет в угол напротив себя. Я смотрел на портрет и на спящую Вареньку и целовал бесконечно ее ладошку. И думал о своей жизни. И мне казалось, что вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к встрече с Варенькой, к тому счастью, которое я теперь испытывал.
На моей пустынной улице, круто взбирающейся в гору, я увидел мужчину и женщину. Я сразу узнал Зинаиду Павловну, хотя ни разу ее не видел. Это была невысокая полная блондинка лет пятидесяти. По-спортивному подтянутый, холеный мужчина, вероятно, был Эдуардом Александровичем. Я вышел к калитке.
— Варя спит, — предупредил я.
— Нехорошо вы поступаете, — с напускным недовольством упрекнула Зинаида Павловна. — Придется отменить сеансы.
— Я уже закончил, — сказал я.
— Ну, тогда показывайте, — повелительно потребовала она.
После подъема в гору Зинаида Павловна дышала тяжело, и ее вдохи-выдохи заканчивались характерным присвистом туберкулезного больного, из тех, кому когда-то резали легкие, освобождая их от каверн. Но Зинаида Павловна не обращала на свой присвист никакого внимания. И эта ее незабота о впечатлении, которое она произведет на меня, вся ее прямолинейная открытость, повелительность в голосе заставляли уважать эту женщину и даже подчиняться ей. Эдуард Александрович явно был при ней, а совсем не наоборот.
Я провел их на веранду. Они на цыпочках прошли мимо спящей Вареньки и молча остановились у портрета. Я остался в дверях. Зинаида Павловна поманила меня рукой к себе.
— Замечательно, Алексей Сергеевич. Просто замечательно, — прошептала она.
— Великолепно, — подтвердил Эдуард Александрович.
— Вы, наверно, известный художник? — поинтересовалась Зинаида Павловна.
— Нет, — сказал я.
— Значит, будете, — безапелляционно заявил Эдуард Александрович. — Достаточно одной выдающейся вещи, чтобы потом все шло само собой. Не так ли?
— Не знаю, — возразил я. — Я не думаю о славе. Я только хотел, чтобы Варенька на полотне была такой же прекрасной, как и в жизни.
— О, это очаровательный человечек, — вздохнула Зинаида Павловна. — В ней все прекрасно, кроме болезни.
— Красота спасет мир, — заявил Эдуард Александрович как-то ни с того ни с сего.
Зинаида Павловна недоуменно на него посмотрела.
— Это утверждение Достоевского, — надменно пояснил он.
— Ну и что? К чему показывать эрудицию, Эдя? — иронично и недовольно спросила она. — Красота мир не спасет.
— Я не спорю с классиками, — с достоинством ответил Эдуард Александрович.
Ему, видно, очень хотелось быть эрудитом, изрекать истины. Но делал он это с прямолинейностью отставного военного. Лет ему около шестидесяти или чуть больше. Похоже, такими высказываниями он подчеркивал свою, хотя и мнимую, независимость от Зинаиды Павловны.
— Эдя у нас тоже художник, — иронично продолжала Зинаида Павловна. — Он, правда, рисует в основном теннисистов.
— Теннис — моя любимая игра, — отчеканил Эдуард Александрович. Обращение «Эдя» нисколько его не смущало.
— Ой, вы здесь?! — услышали мы испуганный вскрик Вареньки.