Все существует в трех периодах: рождение (становление) — расцвет — угасание. И никто никогда не знает, как долго протянется тот или иной период.
Ко мне приковылял патологоанатом Тамил Хосородков.
Тамил — человек без плоти. С детства его пожирают страшные болезни. Сначала это были костный и легочный туберкулез, а теперь — неизвестные. Он как сухая травинка. На него невозможно смотреть: кажется, на глазах сломается. Но, несмотря на болезненную хрупкость, кисти рук у него большие, с сильными, нервными пальцами. Кисти как клешни. Передвигается Тамил неуверенно, с трудом и очень медленно, опираясь на легкую алюминиевую палку.
Голова с плоским болезненно-желтым лицом прямо вдавлена в криво поставленные плечи, торчащие остриями костей. Похоже, у него сзади горб, но спадающая чернь волос прикрывает изгиб. Глаза коричневатые, очень печальные. Когда в них заглядываешь, а они сразу примагничивают, то исчезают все уродства Хосородкова. А если его тяжелый, пронизывающий и недобрый взгляд застывает на мне, я испытываю скованность, подчиненность. Я чувствую, будто мою душу распахивают настежь. Я начинаю что-то лепетать и смотрю на себя со стороны, будто раздваиваюсь на два существа — одно в подчинении, а другое осуждающее, все видящее, но бессильное остановить первое. Я все думаю, как мне избавиться от этой придавленности. Пожалуй, единственное — не смотреть в его гипнотические глаза.
От общения с ним порой мне становится страшно. И все равно меня к нему тянет. Не столько потому, что он эрудит и как-то по-особому, со свободной проницательностью, рассуждает обо всем — и в этом мире, и даже за его пределами, а потому, что нас соединила Варенька. Не знаю, как случилось, но я ему во всем исповедался. А он без улыбки — у него нет улыбки — скрипуче мне сказал, что любит ее всю жизнь.
Хосородков повел меня в свое жилище — комнату в бывшем княжеском особняке, где живет персонал загородного санатория для инфарктников (у меня, правда, не инфаркт, но с сердцем совсем плохо — невроз плюс ревмокардит), и надо было видеть, как мы плелись: я — задыхаясь, а он — живым трупом. Нас встретила крошечная собачонка — японский шпиц, черненькая, тоненькая, как и он, и с ужасно печальными выпуклыми глазками. Тамил достал фотографию — да, семнадцатилетней давности, четвертый класс в детском алупкинском санатории. На ней слева от строгой, сидящей закаменело учительницы светленькая, радостная Варенька и мрачный, такой же, как и теперь, Тамил. Тогда им было по десять лет. С тех пор он ее любит.
…Тамил внушает мне, что он — пророк третьего тысячелетия. Я знаю, что от одиночества можно свихнуться.
Я мало вставал с постели последние три месяца, но теперь мне лучше, и я стал чаще прогуливаться.
Старинный княжеский парк прекрасен, хотя зарос, забурьянел: кому за ним следить? А как чуден пруд! Его называют пруд Юной Княжны.
Рассказывают трогательную любовную историю «еще времен Очакова и покоренья Крыма». Погиб юный гусар, а юная княжна не мыслила жизни без него. Кто говорит, была гроза, и она просила небо послать на нее молнию, и небо сжалилось, кто говорит, она купалась в грозу и молния ударила в пруд, а кто просто утверждает, что утопилась княжна от невозможности жить дальше. Мне третье ближе, понятнее.
Рассказывают еще, что вот уже двести лет в лунные ночи юная дева сидит в восьмиугольной беседке, которую поставил опечаленный князь посреди пруда на насыпном островке. Я слышал легенду: князь до сих пор в августе поднимается из могилы и с церковного погоста идет скелетом по лесу навестить свою несчастную дочь.
Хосородков утверждает, что немалую часть жизни люди проводят в нереальности, в своем воображении и снах, а у него почти вся жизнь так проходит. Что-то тут все-таки есть от правды, чего просто так не отринешь. И мистическая княжна — это как тоска по чистой и преданной любви.
А я вижу в беседке Вареньку! Она всегда появляется, когда я прихожу к пруду.
Сколько часов провожу я в беседке? Но мне там так хорошо! Сижу, а передо мной темная водная гладь, на которой золотистые кроны осенних деревьев, серые тучки и голубые небесные дали. А вечерами — сплошная чернота, в которой гаснет белое отражение беседки. Я обычно закрываю глаза и вижу, как Варенька бежит по мостку. На ней всегда длинное белое платье в талию и голубая шляпка с розовой лентой. И она такая всегда веселая: счастливая!
«Варенька, — шепчу я, — зачем ты умерла? Зачем ты умерла? Зачем ты умерла? Зачем?! Зачем?! Зачем?!» — твержу я и плачу.