— Лешка, вот тут и началось. Дам — и шикарных, и потаскушек — всех забросил. Во сне летал, а днем все ум ею занят. Что за чертовщина? — думаю. Да и что меня останавливает? И все же долго я себя сдерживал: скотиной никогда не был! Но, Лешка, не представишь даже, как само собой все случилось. А как случилось, сразу понял, что это вот та, единственная. Как же, дурак, раньше не заметил? Ведь, кроме нее, никого больше не надо. Понимаешь, Лешка? — тяжело вздохнул он.
— Понимаю, — сказал, я, подумав о Вареньке.
— А теперь видишь что, — и он показал рукой на свое лицо. — Отмщение. Но разве это справедливо? По правде-то?
— Ревность всегда жестока, — пробормотал я.
— Да я не о себе, — вздохнул он. — Мне за нее больно.
— Поживи у меня, — предложил я.
— Спасибо, Лешка, — обрадовался он. — Я, собственно говоря, об этом просить и приехал. Понимаешь, мне бы, конечно, лучше уехать в Ригу, к тетке, но с такой физиономией стыдно. Как только приведу себя в порядок, сразу уеду. Пусть, действительно, пожар утихнет. А что мне ей сказать?
— Чтобы тоже приезжала в Ригу.
— Ты так думаешь? — обрадованно спросил он.
— Мне так кажется, — ответил я.
— Конечно, мы должны быть вместе. После всего этого и не вместе, а?
— Конечно, должны, — почему-то убежденно подтвердил я.
Мы с ним попрощались, обнялись. И долго стояли, обнявшись, задумавшиеся о своем. Я был рад, что его потрясенная душа вновь обрела точку опоры, что к нему вернулся оптимизм, чем он всегда ободрял меня. Как все же важно поддерживать друг друга, знать, что есть рядом надежная, понимающая душа.
Вслед за Костей с изысканными «подношениями» — икра, шоколад, шампанское — в санатории появилась Антонина. Она заявила, что в Москве опять англичанин, который очень хочет купить некоторые мои картины. Антонина, оказывается, наведывалась ко мне, встретила в квартире Костю. От него она и узнала, что я здесь.
Как только она ушла, подлетел на инвалидном кресле Хосородков. Бедняга совсем уже не может ходить. Впялился в меня страшными, безумными глазами и молчит.
— Что с тобой, Тамил? — спрашиваю как можно ласковее.
А он крутанул кресло и умчался. Надо же! Совсем обезумел. Очень жалко его. Какой он все же несчастный…
У меня так спокойно на душе, и чувствую себя совсем здоровым. Врачи обещают через неделю отпустить из этой богадельни. Бесконечно беседую с Варенькой. Вечерами прихожу в беседку, сажусь, закрываю глаза, и Варенька уже рядом, со мной.
— Опять появился англичанин, — рассказываю я. — Приезжала Антонина. Что им все-таки от меня надо? Ну зачем мне известность там, в Англии, когда она мне и здесь не нужна?
— Нет, нужна, — говорит Варенька. — Как ты не поймешь? Люди всегда ждут откровений в искусстве. Чтобы лучше понять свою жизнь, весь мир. Надо, Алешенька, с новой верой работать.
Резко дохнул холодный ветерок, пробежал мелкой рябью по глади пруда. Появился бледный месяц. Я встаю, чтобы уходить. И вновь закрываю глаза. Варенька улетает, махнув мне рукой. Туда, в поднебесье, к звездам.
— Прощай, Алеша. До встречи.
— До встречи, — шепчу я.
Глава VII
Ветлугин выбирает прямую
Ветлугину мучительно не спалось перед визитом к мистеру и миссис Стивенс. До двух часов ночи он читал и перечитывал бумаги, присланные в посольство Грудастовым и Потолицыным, а также записи Купреева, и все размышлял над тем, что же нужно сделать, чтобы вернуть картины художника на Родину.
«Да, за них надо бороться, — твердил он себе. — Во что бы то ни стало и до конца! Талант должен принадлежать Родине. Да, Родине!»
Он забылся коротким тревожным сном и пробудился в начале пятого. Уже совсем рассвело. Небо было чистое, нежно-голубое, ярко-солнечное. Субботний день начинался безмятежно и тихо. Ветлугин прошел в кухню, закурил, поставил чайник. Он пребывал в мрачнейшем состоянии. Чашка крепкого душистого чая несколько взбодрила его.
Ветлугин вспомнил, как вчера обрадовался, когда раздался звонок из посольства: «Приезжайте, тут срочные бумаги для вас». Он помчался, уверенный, что там есть ответы на главные вопросы. Ведь недаром он все затеял на свой страх и риск! Там действительно были ответы, однако не было неопровержимых доказательств.
Он размышлял.
Итак, все ясно. Злой фурией, погубившей Купреева и похитившей его картины, была нынешняя миссис Стивенс, а тогда, пять лет назад, Антонина Наметкина, приятельница Баркова, которую тот, между прочим, боялся. Через него она разыскала Купреева, явилась к нему в санаторий.