«Видно, она серьезно позаботилась о том, чтобы ее потом не опознали», — сердито подумал Ветлугин.
Следствие, начатое постфактум, велось вяло, незаинтересованно. Оперативные дела отвлекали, отнимали энергию и время. Следствие сразу пошло по ложному пути и на этом пути зачахло. Получилось так, что подозрения пали на Костю Баркова. Он тогда много пил, и решили, что он «пропил картины друга». Бесследно исчезнувшую «женщину-искусствоведа» записали в соучастницы. По причине его гибели следствие официально прекратили.
Барков вернулся в Москву в конце ноября. Он приехал из Риги на своем стареньком «Москвиче», с которым стал неразлучен. Бесприютный и одинокий, он сразу поехал к Алеше Купрееву проситься на ночлег и на жительство. В квартире тишина, на звонок никто не вышел. Костя — к соседке Ольге Кирилловне. А она — похоронили! Нет, не может быть! «Схватился за стену, ноги не держат, сел прямо на грязный пол, спиной к стене, и плачет, как ребенок». Ольга Кирилловна объяснила ему, что квартира пустая, тетка все погрузила в контейнер и увезла в Ростов. «Как, а картины?!» Взял теткин адрес и сказал, что прямо на «Москвиче» к ней поедет…» (Из показаний Ольги Кирилловны.)
Тетка рассказывала следователю: «Приехал художник из Москвы на своем «Москвиче». Сразу — где Алешкины картины? А мы контейнер только получили. Вот, говорю. А он возмущается: остальные-то где? Так вот все, говорю, а он не верит. Стал допытываться: кто забрал остальные? А откуда я знаю, что Алешка-то рисовал? После смерти Клавдии, его матери, ведь и с праздником не поздравит. А вот художник хотел Алешкину большую картину забрать, на которой смерть отца, Клавдия молодая в войну и сам Алешка, маленький, и еще фашист безголовый, вернее, голова оторвана и на земле, у сапог, лежит. Впечатлительная картина. Ну, вот, этот художник, Костей его звали, хотел все картины забрать. Но мы люди простые, в искусстве не шибко понимаем — сын-то у меня на заводе работает. Но мы ни в какую не соглашаемся. Однако согласились снести картины в музейное хранилище, чтобы не портились. С тем он и уехал. Правда, плакал в последний день, уж больно горько плакал и все себя винил. Они с сыном тогда крепко выпили, и он ему всю свою нескладную жизнь рассказал. А теперь я вот от вас узнала, что по дороге в Москву разбился. Надо же такому случиться. Жаль их, дружков-то, как же нелепо поумирали…»
Ветлугину все понятно: Барков не сомневался, что кражу совершила Намёткина. Она приходила на квартиру Купреева, когда там жил Барков. Возможно, предлагала ему сделку: Стивенс тогда был в Москве. Чем закончилась та встреча, знают теперь только Стивенсы. Ясно, что кража была совершена в те три дня между отъездом Баркова и приездом Купреева. Когда Купреев приехал, он сразу увидел, что портрет Вареньки исчез, как исчезли и другие картины, исключая лишь огромную «Курскую битву». Это было потрясение, и сердце его не выдержало.
Потолицын горько сетует: он узнал о смерти Купреева только под Новый год, и то случайно: кто-то из графиков в кулуарах какого-то заседания упомянул о гибели Баркова под Ростовом, а кто-то добавил о странной смерти Купреева. Потолицын не поверил: этого не может быть! Почему? — удивились говорившие. Но он не знал почему. Он пришел домой, не зная, что ему делать: ехать ли в Москву? Но зачем? Теперь-то зачем? Побывать на могиле? Жена подсказала позвонить Николаю Ивановичу Грудастову.
Николай Иванович знал о гибели Баркова, слышал, что комиссия по его художественному наследию обнаружила какие-то смелые иллюстрации к рассказам Зощенко. А о смерти Купреева он не знал; поразился, закашлялся, не поверил. Конечно, никакой комиссии никто не создавал: Купреев не был членом Союза. «Как же так? Как же так?» — повторял Николай Иванович. «Но где, где картины?» — кричал в трубку Потолицын. «Надо разобраться», — подавленно отвечал Николай Иванович.
После Нового года Потолицын полетел в Москву. В купреевской квартире уже жила семья молодоженов с грудным ребенком. Они ничего не знали. Ольга Кирилловна с мужем уехали в подмосковный санаторий. В домоуправлении тоже почти ничего не знали: о смерти-то знали — от разрыва сердца, об одиночестве — совсем оказался один, о картинах — ничего. В Москве абсолютно никто ничего не знал о судьбе картин Алексея Купреева. После больших хлопот удалось постфактум открыть следственное дело. Прошел год, а результатов никаких, большинство картин художника исчезло бесследно.